Чтение онлайн

– Не хочу здесь больше, – зарычал он. – Отправьте меня домой. Ненавижу низменных двукрылых, которым вы угождаете.

– Не все двукрылы, Труб. Попадаются и четырехкрылые.

– Их тоже ненавижу. Всех ненавижу!

– А себя любишь?

Он уставился на меня как на дурака. Я ожидал ответа с такой серьезностью, что он смутился.

– Не знаю, – сказал он почти вежливо. – Не думал.

Я похлопал его по плечу и приласкал великолепные перья. Это был чудесный экземпляр настоящего боевого ангела.

– Глупый ты, Труб! – сказал я от души.

Он молчал, возбужденно ероша перья. В глазах у него появилась почти человеческая тоска. Но заговорил он с обычной строптивостью:

– Ты не ответил, человек: когда повезете нас обратно?

– Подготавливается звездная конференция. Поговорим о формах общения, о межзвездных рейсах и прочем. А после конференции – по домам!

Он величественно закутался в крылья.

– Конференции меня не интересуют. Двукрылые пищат о межзвездной торговле. Не терплю торгашей!

Уже в дверях я спросил:

– Меня ты терпишь? Заходить к тебе?

Он хмуро проговорил:

– Заходи! И товарищи твои… тоже…

Вечер я провел у Фиолы. Вегажители уже не разбегались в страхе, когда я приходил один. Мне становилось с ними все интересней. Интересней всех была Фиола. Она рассказывала, как идет у них жизнь, а я, особенно не вслушиваясь, любовался ею. Она поймала меня на этом:

– Почему ты смотришь на меня, Эли?

– Разве я смотрю?

– Да. И у тебя тускнеют глаза, когда ты задумываешься.

– Я этого не знал. Конечно, глазам человека не сравниться с вашими. У нас цвет их один на всю жизнь. Скучноватые, в общем, глаза.

– Зато у вас прекрасная улыбка, Эли. Когда ты улыбаешься, у меня стучит сердце. Почему ты краснеешь?

– Ты очень откровенна. У нас это встречается не так часто.

– Что значит – очень откровенна?

– Как тебе объяснить? Если у нас кто-то думает, что другой – хороший, он спешит это сказать, чтоб человек порадовался.

– И у нас так.

– Вот видишь! А если другой человек плохой – раздражительный, угрюмый, – то мы обычно молчим, чтоб не расстраивать его.

– Этого я не понимаю. Он должен радоваться, если ему скажут, что он плохой, – он сделает себя лучше.

– Ну, знаешь! На Земле и машина не радуется, если ее ругают.

Фиола размышляла. Прекрасная, она становилась еще прекраснее, задумываясь. Глаза у нее превращались в нежно-салатные и разгорались. Когда Фиола поворачивала голову, из тьмы выступали предметы: она освещала их глазами, как огнями. Впрочем, я об этом уже говорил.

– Скоро мы расстанемся, – сказал я.

– Тебя это огорчает?

– Да. Я буду вспоминать тебя, Фиола.

– И я. Когда тебя нет, я думаю о тебе.

Такие разговоры я мог бы вести часами. Я прижался к ней плечом. Она с удивлением поглядела на меня. Когда же я коснулся губами ее губ, она спросила очень серьезно:

– Зачем тебе это нужно?

Что я мог ей ответить? Я сказал, что такое прикосновение называется поцелуем.

– Не могу сказать, чтоб поцелуи были приятны, – сказала она. – Но я буду терпеть, если тебе этого хочется.

– Тебе недолго терпеть, – ответил я.

– Мне будет не хватать тебя, Эли, – повторила она.

– Мне и сейчас не хватает тебя, – сказал я. – По земным понятиям, ты есть, и тебя нет. Ты желанная и недоступная.

– Раньше ты говорил, что я красивая, – напомнила она. – Разве красота недоступна? Ты не отводишь от меня глаз, значит ты видишь ее?

– Можно быть красивой и желанной, красивой и недоступной – одно другого не исключает. Недоступное порой даже более желанно.

– Вероятно, потому, что вы, люди, часто хотите невозможного. У вас есть такая странная особенность.

– У нас много странных особенностей.

– Да. А мы желаем лишь того, чего разумно желать. У нас нет недостижимого и недоступного, ибо мы не стремимся к тому, чего невозможно достичь, и не приступаем к неприступному.

– Люди перемерли бы с тоски, если бы были так трезвы, как вы.

– Я и говорю: в вас много странностей.

– Тогда объясни, Фиола, зачем ты сидишь со мной?

– Ты рассказываешь много интересного.

– Другие люди говорили бы интереснее, чем я, но ты хочешь видеть меня. Почему ты встречаешься со мной, а не с Лусином?

– Ты мне приятней, – призналась она. – Днем я думаю, что вечером увижу тебя, и мне становится тепло. Я не понимаю, что это такое. У нас каждый относится ко всем одинаково.

– А у нас отношение к некоторым иное, чем ко всем остальным. Мы называем это особое отношение любовью. И мы не требуем, чтобы любовь была особенно логична.

– Все явления имеют логику. Любовь тоже должна ее иметь.

– У любви есть логика. Но особая. Тем, кто не знает любви, она покажется сумасбродством. И если мы не замечаем, что любовь странна, то лишь потому, что она широко распространена среди нас. Нет таких, кто хотя бы однажды не влюблялся.

– Бедные! Вы, очевидно, проклинаете все на свете, когда на вас сваливается такое несчастье, как любовь?

– Наоборот, благословляем ее – как дар. Лучшее в человеке связано с любовью. Фиола, помолчим! На Земле перед расставанием всегда молчат.

Мы молчали. Фиола прижималась ко мне. Может, она хотела сделать мне приятное, может, ей стало нравиться так сидеть – я не спрашивал. Я с горечью понимал, что страсть к ней бессмысленна. Можно сотрудничать со звездожителями, можно дружить с ними, помогать им, обучать их нашим наукам и технике, нашему общественному устройству, но влюбляться в них – противоестественно. Любовь – это человеческое, слишком человеческое, ее не перенести в иные миры.

– Прилетай к нам, – сказала Фиола. – Тебе у нас понравится. Я хочу тебя видеть больше всех людей.

– В этом мало логики, Фиола.

– Мало, да. Ты заразил меня своими странностями, Эли.

Я держал ее руки в своих, гладил их.

– Поцелуй меня, – сказала она одним светом глаз.

Я поцеловал ее и печально сказал:

– Желанная и недоступная.

Она напряженно вслушивалась в мои слова. Я знал, что потом она будет повторять их про себя, будет стараться проникнуть в темный их смысл. Мне стало стыдно. Зачем я вношу человеческое смятение в спокойную душу далекого от людей существа? Зачем прививаю ей мучительную культуру наших страстей? Она поймет только наши тревоги и страдания, наслаждение и счастье наше ей узнать не дано. В смятении и тоске она будет кружиться в своих глухих садах, будет звать меня пением и светом: «Эли! Эли!» Зачем?