Чтение онлайн

собой, как доверчивые подружки, шепчутся, конечно, о счастье, о теплоте

девичьих рук, о горячих юношеских пожатиях.

– Руки какие у тебя...
– удивляется Василь.

– Какие?

– Маленькие. А сильные.

– Шершавые, - тихо говорит Ганна.
– Как грабли...

– Нет...

– Не мягкие...

– Мягкие - это ж у детей...

– У городских девок, говорят, мягкие, гладенькие. Как подушечки.

– Конечно, чистая работа... Не с вилами...

Они снова молчат, но молчание это веселое, светлое, чистое, радость

Василя как бы крепнет, ширится. Прижимая к себе Ганнины руки, Василь

наконец говорит:

– Ты, видно, дерешься больно...

– Боишься?
– ласково улыбается Ганца и добавляет: - Я злая, если что не

по мне! Хведька вон как меня боится!

– А я так не боюсь...

– Гляди, какой смелый стал. Герой!

– И тебя, и языка твоего... все равно...

– Угу, смелый!

Своей шуткой Василь старается прикрыть странное желание, которое давно

не дает ему покоя: почему-то очень хочется поцеловать Ганну. Как будто

ничего особенного в этом нет, бояться нечего, а вот не может он

осмелиться. Не было еще никогда такого, мать и то, насколько помнит, не

целовал. Как только подумает, что сейчас поцелует Ганну, неловко делается,

одолевает стыд и тревога, но искушение, бес его возьми, не пропадает, даже

со временем усиливается. У других хлопцев это очень просто. Хоня-озорник -

тот и на танцах, при людях, бывает, поцелует, и ему хоть бы что! А Василю

трудно. У него все выходит не просто.

– Ой, не жми так пальцы!
– просит Ганна.

– Я ж не очень...

– Не очень! Аж терпеть нельзя!..

Василь отпускает ее руки. Долго после этого он стоит молча, затаив в

груди обиду. Подумаешь, какая нежная, немножко от души пальцы сжал, так

она уж и стерпеть не может! Не хочет - ну и не надо! Он и совсем может за

руки не брать! И не возьмет.

И так не в меру разговорившись перед этим, в мыслях уже отдалившийся от

нее, Василь долго молчит. Молчание, как и прежде, его не стесняет. Василь

будто и не замечает его. Он и так стал слишком болтлив с Ганной, другие,

бывает, из него слова не вытянут. Василь не охотник до пустых разговоров.

Шумят, шепчутся груши. Где-то залилась лаем собака, ей отозвались

другие. Собаки быстро умолкают, и снова - только груши шумят...

Василь молчит, несмотря на то, что Ганна начинает беспокойно

шевелиться, поглядывает на него с нетерпением.

– Гляжу я на тебя и думаю...
– говорит Ганна и нарочито умолкает.

– Что?

– Кавалер из тебя веселый!.. Будто воды в рот набрал!

Василь уже готов был снова обидеться, но Ганна ласково, искренне просит

– Скажи что-нибудь!..

У Василя от этой искренности готовая было прорваться обида сразу

пропадает. Он, повеселев, думает, ищет, что сказать.

– У Корча вороной жеребец ногу на гвоздь напорол...

Хромает... Корч ездил в местечко за доктором...

– Ага, я его видела. Он вез его уже под вечер...

– Под вечер...

– Ну вот, видела. Старик сам, как грач, сидел с кнутом... И что - будет

он бегать, жеребец?

– Говорят, будет. Но, видно, попорвал на себе волосы старый Корч...

пока успокоили, - со злой радостью добавил Василь.

Ганна внезапно спросила:

– Ты вроде завидуешь?

– Я? Нет...
– осекся Василь.
– Было бы чему!

Он снова умолк, и может - надолго бы, но вдруг вспомнил важную новость,

которую услышал днем в поле.

– Говорят, землю заново переделять будут!

– Ага, и я слышала. Женщины на выгоне говорили...

– Хорошо бы. А то некоторые - расселись, как паны.

Все лучшее порасхватали!..

– Видно, правду говорят. Порядки теперь такие, что могут переделить по

справедливости.

– Корч вон какой, кусок отхватил. Возле цагельни!..

А другим - песок или болото!

– Земли мало, душатся люди...

Василь умолк, возбужденный, недоверчивый.

– Не дадут они переделить! Гады такие!..

– Кто?

– Богатеи!
– И не выдержал, сказал горячо, как мечту: - Если бы мне - в

том уголке, что за цагельней! Я бы показал!

– Охотников много на тот кусочек...

– Ага, ухватишь из-за них...

Совсем рядом пронзительно кукарекает петух, и Ганна, оглянувшись,

замечает, что небо над заболотьем посветлело, даже слегка налилось

краснотой. Она отворачивается от Василя, озабоченно перевязывает платок.

– Светает уж. Идти надо...

– Еще немного...

– Нет. Мачеха скоро встанет...

Обнимая ее на прощанье, Василь с решимостью, близкой к отчаянию,

думает: или теперь, или никогда! Он закрывает глаза и прикладывает губы к

Ганниному лицу, попадает в висок. Учинив это преступление, он опускает

голову и ждет приговора. Ганна также стоит, опустив голову.

– Василь, - тихо говорит она, как бы пересиливая себя, - ты меня любишь?

– А как же...

– И я...

Ганна опускает голову еще ниже, потом вскидывает ее, и Василь видит,

что глаза ее, темные, глубокие в бледном утреннем свете, радостно блестят.

Она вдруг обвила Василя крепкими руками, прижалась вся и с какой-то

торжественностью, серьезностью, словно знала всю глубину бездны, в которую

бросалась, припала к его губам.

2

Будто сквозь туман доходило до Василя все, чем жили в последнее время

Курени.

Все было очень обычным. Как и в прошлом году, и в позапрошлом, и все

годы, которые помнились Василю, зарастала ряской теплая, с душным болотным