Чтение онлайн

на гостей.

– А ты, Глушак, не промах!..
– сказал Дубодел, не глядя на Евхима.
–

Девка - с перцем!

– Кто? Моя?.. С перцем - угадал!
– Ганна услышала Евхимов смех.
– Глаз

у тебя - с первого взгляда заметил!..

– Заметил! Как гляну - насквозь вижу, что к чему!..

Разговор на этом прервался, так как подошел Евхимоз отец с бутылкой

стал наливать горелку молодым После Ганны Глушак хотел наполнить стакан

Дубоделу, но тот взял бутылку, посмотрел на фабричную наклейку, поморщился.

– Ты что мне, батько, эту, городскую? Все равно как антилигенту -

уполномоченному какому-нибудь...
– Он чувствовал, что все следят за ним, и

уже говорил будто не одному Глушаку.
– Ты мне - домашней, куреневского

производства! Простой мне - как всему народу!..

Дубодел повел взглядом по людям, как бы ожидая одобрения. За столом

одобрительно зашумели:

– Налей ему! "Кустовки" куреневской!

– Свой человек! По-простому!..

Дубодел улучил момент, когда шум утих, крикнул осторожному Глушаку,

который стоял, не зная, что делать:

– Не бойся! Шабете не доложу!

Грянул хохот. Евхим, смеясь, проговорил:

– Дайте, тато! Не бойтесь! Слышали же - говорит, что не донесет в

милицию!

5

Еще до того, как Глушак успел налить всем, Дубодел поднялся, расправил

гимнастерку под поясом, солидно покашлял в кулак. Евхим крикнул:

– Тихо! Власть хочет говорить!

– Граждане деревни Курени!
– начал Дубодел, выдержав надлежащую паузу.

– На данном этапе, когда мы собрались тут, у дядьки Глушака, и сидим за

столом, а также тут сидят молодые, которые вступают тем самым в совместную

жизнь, - Евхим Глушак и его невеста, а теперь уже, можно сказать, его

законная жена, - хотя они и венчались в церкви, а не регистрировались в

сельсовете, как это рекомендует советская власть и большевистская партия

всем сознательным элементам... На данном этапе советская власть и партия

призывают всех крестьян, которые своим мозолем трудятся на земле,

организовываться в кооперативы, а также, которые могут, и в коммуну -

чтобы, значит, обобществить все вместе - землю, и лошадей, и кур, и все

прочее, как в Водовичах. А тех, кто еще не вступил и честно трудится на

своей земле сам, советская власть и партия призывают так же работать и

дальше и платить в срок налоги, не ждать, как некоторые, напоминания и

пени...

Высказав свою декларацию, которую гости слушали кто с почтительным, а

кто с терпеливым вниманием, Дубодел передохнул и вернулся снова к молодым:

– А потому от имени Олешницкого сельсовета Юровичской волости желаю

нашим молодым - Глушаку Евхиму и его невесте, а теперь жене Глушак Ганне,

чтоб здоровы были и жили дружно и в достатке, как надлежит по советскому

закону!
– Он хотел еще что-то сказать, но мысль, видно, ускользнула, и он

вдруг крикнул: - Одним словом - горько!

За столами охотно закричали вслед за ним, и Ганна шевельнулась,

послушно встала.

– Чтоб жилось и чтоб велось!
– не преминула вставить Сорока.

Старому Глушаку не понравились ни речь, в которой были неприятные,

особенно в такой день, напоминания о налоге и коммуне, ни то, что чужой

человек влез, нарушил законный порядок за столом, оттолкнул его, хозяина,

в сторону, - но он заставил себя смолчать, ничем не выдал своего

неудовольствия. Черт его побери, Криворотого этого: какой он ни есть, а

все же власть.

Рассудив так, Глушак даже подошел к углу, где сидел Дубодел, похвалил:

– Умный ты человек, Андрейко! Как сказал, заслушаться можно! Чисто

Калинин!

– Калинин далеко, а он близко, наш!
– отозвалась Сорока, протягивая

чарку к Дубоделу.

– Калинин хоть и далеко, да - голова! Над всем народом - голова!

Всесоюзный староста!

– И ты, Андрейко, голова!

– Всем головам голова!

Дубодел не стал спорить: мутным, тяжелым взглядом повел по лицам

гостей, задержался на Ганне. Глушак подлил ему в стакан, сказал, обращаясь

ко всем:

– Тут сидит в гостях наша советская власть. Андреико; товарищ Дубодел,

– наш олешницкий Калинин... Так чтоб он был жив и здоров!

Глушак уже поднес к губам стакан, уже гости зашумели: "Чтоб жив был и

здоров!" - когда Дубодел вскочил, крикнул:

– Пусть живет смычка города с деревней!

Под гул и крики одобрения он влил в себя полный стакан самогона,

поставил стакан вверх дном, будто показывая, как нужно пить за такое

большое дело - до капельки, - не поморщился, не стал сразу закусывать,

посмотрел на Ганну довольным, горделивым взглядом.

Он был нетрезв, еще садясь за стол, а теперь, как видела Ганна, хмель

разбирал его все больше и больше, и его пьяные взгляды вызывали у нее

отвращение. Ей и так было тут нелегко, а эти взгляды усиливали неловкость.

Хорошо еще, что-хоть сидел он не рядом, за Евхимом...

Но вскоре Дубодел с пьяной откровенностью сказал Ьвхиму, чтобы Ганна

села между ними.

– Не одному тебе сидеть с ней!..

– А мне что? Пусть и возле тебя посидит!
– Евхим захохотал.
– Я не

ревнивый!
– Он приказал Ганне: - Пересядь сюда!

Ганна не сразу послушалась. Думала, что Евхим не будет заставлять,

сведет все к шутке, но он молчал, и в молчании его чувствовалось

упрямство, злость за непослушание.

Он не собирался отменять приказ, ждал, и она пересела.

Что ж, не своя хата, не вольная воля!

– Чего не хотела пересаживаться?

– А вам это так важно знать?

– Вы, бабы, любите, чтоб мужчина красивый был?

– А вы не любите красивых женщин?