Чтение онлайн

вспомнила: - Как чуяло сердце, когда уезжал! Как знало! Не так себе

болело!.. Сидел бы пусть дома, тихо...

– Все будет хорошо, Марья Матвеевна!.. Так, говорите, хлеба хватит?

3

Апейка до конца держался спокойно, рассудительно. Не выдал тревоги или

неуверенности и тогда, когда проводил на крыльцо, простился. Только

вернувшись в кабинет, остановился посредине, уже не таясь в тяжком

раздумье: что там произошло?

Он забыл, что собрался было идти; устало сел на край стола и сидел в

сумраке, не шевелясь, думая об одном: что там случилось? Все, что он

прочел, было таким неожиданным, так не вязалось с тем, что он знал о парне

до сих пор, что и теперь никак не мог поверить прочитанному, не оставляла

мысль о каком-то непонятном недоразумении или несправедливости. Вместе с

тем мысль его уже беспокойно доискивалась причины того, что могло привести

к злополучному собранию, ко всему, что было там на собрании, к туманной и

страшной статье в газете. Что в этой статье правда и что - неправда?

Сколько ее, правды, и какая она?

Тревожась, он стал перебирать в памяти то, что знал до сих пор о нем,

еще давно ли, казалось, таком ясном, понятном парне. В памяти ожило

полузабытое: каким знал Алеся вначале. Диковатый, болезненный мальчик,

ничем особенным не бросался в глаза. Был разве что скрытен, как немногие,

и, если не знал чего-либо, очень уж терялся, краснел. Хорошо помнится -

очень удивился, когда вдруг попалось на глаза первое его стихотворение под

обложкой исписанной тетради. Стихотворение было, и теперь помнится, про

поле, про метель, про одинокую, покривившуюся хатку в поле.

Удивительно не забывались строчки из него: "В поле холодном, под

вьюгами дикими малая хатка стоит. В даль бесконечную окнами тихими век

боязливо дрожит..." В хате на печи жались один к одному, мерзли дети: отец

поехал в лес, мать пошла куда-то - теперь уже не помнилось куда. Плохо

детям одним, холодным и голодным, - жалел их автор; но и покривившуюся

хатку и стихотворение согревала надежда, что беда не вечна: отец

воротится, печка затопится, мама их будет кормить! Не очень складное, не

очень оригинальное стихотворение. Вспомнил, как сидели вдвоем после

занятий - попросил остаться "поэта"; еще не совсем веря, всмотрелся,

спросил про стихотворение: "Сам написал?" Алесь отшатнулся, будто его

хотели ударить. Глянул испуганно. Готов был каждый миг броситься бежать.

Вспыхнул, словно его уличили в чем-то постыдном. Не подымал головы,

стриженой, с коротенькими мягкими волосами, с чернильным пятном возле уха.

Когда похвалил: "А знаешь, стихотворение хорошее! Правда - хорошее!" - тот

только ниже опустил голову. "Это - не одно? Не одно, правда? Много у тебя

их? .." - не хотел отступаться от него, но тогда так и не добился ничего:

парень уставился глазами куда-то под парту и молчал. Уже когда он,

учитель, разрешил идти, парень у порога задержался, выдавил жалобно: "Не

говорите никому!"

Молчалив был почти всегда, углублен в себя И самолюбив был. Да еще -

упрямство необычное во взгляде Правда, все это приобрело какое-то значение

после того, как открылся со стихотворением уголок затаенной души. Если бы

не это, можно было бы считать: во всем такой же, как другие. Не лучше и не

хуже; свой среди своих. Дитя болотной бедности и дикости.

Будто вновь увидел село Алеся, Буду, - горстку хат среди хмурого леса.

В трухлявой и тесной его хате голова чуть не касалась потолка, побеленных

балок; в трех крохотных гнилых оконцах не одна дыра была заткнута

тряпками. Сев впервые на осиновую лавку у окна, он, помнится, осмотрелся с

волнением: вспомнил то, первое стихотворение - тут воочию было видно, что

родило искренние, печальные строки. Отца у Алеся не было: отец давно был

зарыт на военном поле; мать не то в шутку, не то серьезно говорила о сыне:

"мужчина мой", "хозяин наш". "Хозяин" тогда сидел у полатей, насупясь,

уставясь в землю, и не возражал...

От хаты этой до школы было ни мало ни много - километров семь, почти

все время лесом да болотами. Каждый день, в теплынь и в стужу, в слякоть и

в метели, парень с холщовой материной сумкой через плечо терпеливо мерил

эти семь километров. Мерил с гурьбой сверстников или, случалось, чаще в

непогожие дни, - один. Бывало всякое: один раз чуть не погиб среди белого

болота - мело сильно; что ни шаг - то по пояс, по грудь в снег, обессилел

совсем.

В другой раз, - был лунный вечер, мороз подирал под свиткою,

филипповский мороз, - втроем, с такими же, как сам, ребятами чуть не попал

в зубы свирепых от голода волков.

Махали хворостинами, сумками, пробовали кричать, пугать - свора не

отставала, все наседала. Кто знает, чем кончилось бы, но им

посчастливилось: подоспели как раз подводы с мужиками, - мужики и отогнали

клыкастых... Он, учитель, когда узнал о случившемся, посоветовал детям

устроиться на зиму возле школы, Алесю сам нашел угол, дал хозяйке денег.

Тот переночевал две-три ночи - и сбежал.

Апейка спросил, - может, обидели чем, успокоить хотел: если и обидели,

беда невелика, можно другой угол найти, - но Алесь, уставясь в пол, упрямо

покрутил головою - не надо.

Апейка так и не узнал, почему. С того дня снова мерил дорогу каждый

день, пока не окончил школу...

Горячим, сияющим летним днем с матерью отвез его на станцию, купил

билет до Гомеля, дал денег на дорогу. Отправил на рабфак. Как болыцой