Чтение онлайн

— Тикают?

Оля смеется негромким счастливым смехом.

— Ты знаешь, — говорит она, — я еще тогда обратила на тебя внимание, когда ты молчаливый сидел за столом. Надя говорила, что ты был адъютантом Порогова и ты смелый и самый молодой. Я хотела прийти к тебе, когда вас загнали на стадион, но меня не пропустили. А потом я думала, что вас увезли в Россию. Я буду тебя всегда любить. Ты это помни.

— Спасибо, Оля.

— Что же с вами будет? Неужели опять лагеря?

— Не знаю. Но я тебя тоже не забуду. Ты первая у меня. Ты это тоже помни.

Оля утыкает лицо в измятую подушку и плачет.

Желтые стандартные дома, громадный плац, кирпичное здание так называемого пищеблока, и все это обнесено забором из колючей проволоки. Часовой только у ворот, вышек нет, но на прилегающих к забору улицах прохаживаются патрули. Так выглядит местоположение нашего запасного полка в городе Винер-Нейштадт.

По-прежнему непонятно: кто мы? Снова выборные командиры — от отделенного до ротного, — пестрота одежды, снова неопределенность. Правда, командир запасного полка, молоденький кадровый лейтенант, изо всех сил старается придать нашему бытию видимость бытия воинской части, однако это ему плохо удается.

Странно подумать, но на дворе уже август. Солнце, неяркое и незнойное, обычное августовское солнце, заливает желтоватый плац. На нем в разных концах жидкие кучки людей. Люди сидят спокойно, не шумят, не разговаривают, лишь изредка кто-нибудь громко зевнет, а потом виновато поглядит по сторонам и полезет в карман за махоркой. Сейчас у нас политзанятия. Тема: присвоение верховному главнокомандующему высшего военного звания — генералиссимуса Советского Союза.

Я назначен заместителем командира роты по политчасти и в этом качестве стою с газетой перед одной из кучек и читаю вслух большую статью о полководческом гении главнокомандующего, благодаря которому мы победили интервентов в гражданскую войну и теперь наголову разбили фашистских агрессоров…

— Все ли понятно? — закончив, спрашиваю я.

— Все! — отвечают мне.

— Какие вопросы?

— Когда домой?

— Когда поступит приказ, — говорю я. — Вопросы прошу по теме.

— А увольнительные нам будут давать?

— Увольнительными распоряжается командир полка. Еще раз прошу: по теме.

Молчат.

Из каптерки вылезает долговязый старшина, тоже пленный, — он командир роты. Старшина смотрит на свои круглые карманные часы, потом на меня — время, отведенное на политзанятия, истекает, — я киваю ему, и он командует:

— Разойдись!

Теперь по распорядку дня свободное время. Его и так хоть отбавляй, и неизвестно, как его убить.

— Ну, как беседа? — солидно интересуется старшина.

— Как обычно, — говорю я.

— Плохо, значит. Обленился народ. Ему лишь бы пилось да елось, а поднимать свой уровень не хотят. — Он оглядывается и снижает голос: — Когда в увольнительную?

— Это уж как лейтенант.

— Просись сегодня, а завтра я.

— Люди тоже просятся.

— Люди людьми, а мы все-таки командование, соображать надо! — И старшина дергает себя за длинный нос…

Командира полка, лейтенанта, я нахожу в штабной комнате. Он разговаривает по телефону. За столом у двери сидит ефрейтор и пишет. За спиной его массивный несгораемый шкаф. В окно виден часовой у ворот.

— Слушаюсь. Есть! — говорит лейтенант в трубку и опускает ее на рычаг. — Вы ко мне?

— Так точно. Разрешите обратиться, товарищ командир полка?

Он, мой ровесник, очень любит, чтобы соблюдались уставные правила обращения.

— Да! — У него свежее, с легким румянцем лицо, новенький китель, новенькие необмятые погоны, очень чистый подворотничок.

Я беру руки по швам: шапки на голове у меня нет.

— Товарищ командир полка, прошу предоставить мне увольнительную в город, до вечернего построения.

— Гаврилов, глянь на список, — приказывает лейтенант ефрейтору. — Ничего? Отметок нет?

— Он по форме «А». Разрешено.

— Я про очередность спрашиваю, а не про то, разрешено или нет, — это я без тебя знаю.

— Он еще не был в увольнительной. Первый раз.

— Разве вы не ходили в город? — удивляется лейтенант. — Тогда я бесспорно выпишу. Только, знаете, чтобы без глупостей насчет женщин. Ясно?

Он мог бы и не предупреждать: до того ли сейчас; на душе, по правде говоря, еще хуже, чем было в Цветле.

— Ясно, — отвечаю я.

У выхода меня поджидают трое знакомых ребят: просят купить курева. Они здесь последние из маутхаузенцев. Наших офицеров, в том числе Порогова и Ивана Михеевича, отправили куда-то в Чехословакию, рядовых и сержантов распределили по разным запасным полкам.

У нас чрезвычайное происшествие. Даже два. Нынешней ночью группа пленных связала часового и ушла за ворота в неизвестном направлении. К штыку винтовки беглецы прикололи записку: «На колючую проволоку мы насмотрелись. Больше не хотим». Утром весь полк выстроили на плацу, и потрясенный лейтенант предал проклятию изменников. Потом за ним прикатила машина с угрюмым сержантом. Лейтенант вернулся лишь к обеду, заметно осунувшийся.

А час тому назад — новая неприятность: скоропостижно скончался старичок-генерал из белоэмигрантов, решивший было вернуться на Родину. Я помню, как его привезли к нам. Он поначалу весь будто светился, всем пожимал руку своей мягкой, пухлой рукой и всех уверял, что это его высшая мечта — взглянуть на новую Россию, а там хоть и помереть. Писарь-ефрейтор сказал мне по секрету, что генерал был каким-то военным ученым и что, пожалуй, не следовало сажать его в изолятор.

Сейчас старичок лежит в коридоре на деревянном диване. Белые руки сложены на груди, на ногах мягкие высокие башмаки. Возле него врач. Лейтенант в отчаянии.

— Это все изолятор. Ведь говорил, говорил — не послушали меня… А может, у него глубокий обморок?

— Он мертв, — довольно равнодушно констатирует врач.

— Голову мне теперь отвинтят за него, — плачущим голосом продолжает лейтенант. — Ведь кабы не предупреждал, так предупреждал, и не раз — старый, слабый человек, и нельзя было так с ним!

— Товарищ начальник, вас к телефону, — приоткрыв дверь, зовет ефрейтор.

Лейтенант, спотыкаясь, бредет в штабную комнату.

В коридоре, кроме меня, врача и мертвеца, — удрученный старшина, командир роты. Ему отказано в увольнительной.

— Вот и живи — лишь бы пилось да елось. И командуй, — бормочет он. — На кой это мне сдалось?

Врач, тоже из военнопленных, позевывает. Возвращается лейтенант. Губы его дрожат.

— Помогите, ребята, — говорит он нам. — Заверните генерала во что-нибудь… Гаврилов! — кричит он в комнату. — Дай твою плащ-палатку.

Мы со старшиной завертываем тело генерала в плащ-палатку и тащим к воротам. Там уже поуркивает крытый грузовик. Укладываем мертвеца в кузов, ефрейтор влезает в шоферскую кабину, и грузовик трогается.