Чтение онлайн

Если вы заметили, в моем долгом рассказе именно Мамбет Тевкелев был главным связующим звеном, выступал в роли той самой нитки, которая сметывала воедино всю ткань повествования. Появившись в первом же эпизоде новой восточной политики России — в экспедиции Бековича, он стянул воедино почти все ее этапы — и «астраханский», и «калмыкский», и «каспийский», и «степной». Иногда исчезал, когда, например, действие переносилось в Сибирь, но исчезал ненадолго — как писал поэт, «уходил, и вновь маячил в отдалении».

Однако случилось так, что именно основание Оренбурга стало одновременно и окончанием описанного мною «броска на юг», и началом нового этапа, который можно было бы назвать «перевариванием Степи». А главным героем, стягивающим воедино все эпизоды этого нового периода, был уже не Мамбет Тевкелев, а трясшийся на телеге скромный бухгалтер Петр Рычков — именно он пройдет этот этап практически от начала до конца, активно участвуя почти во всех его эпизодах.

И этот новый период был ничуть не менее интересным, вот только писать одиссею Пети Рычкова буду не я. Потому что новый этап уже не имеет прямого отношения к той задаче, которую я себе так самонадеянно поставил — рассказать о движении России к югу. А на этом этапе Россия практически не двигалась. Россия стояла на месте. Россия, как сказал один из моих будущий героев, сосредотачивалась. Но не будем забегать вперед.

В общем, историю Пети Рычкова вам, может быть, когда-нибудь расскажет кто-то другой. Мне же в этой книге осталось поведать об основании выдуманного задолго до своего появления на свет города Оренбурга, да попытаться в меру сил пояснить — почему же Россия остановилась. Ну и попрощаться со своим героем, теперь уже полковником Тевкелевым — как же без этого?

Как вы уже поняли — целей своих «Известная экспедиция», чуть позже переименованная в «Оренбургскую», не достигла. Никакие русские суда с туземным спецназом, вымуштрованным имперскими офицерами, по Аму-Дарье в Индию не поплыли. Помешало этому одно обстоятельство, которое ни Кирилов, ни Тевкелев, ослепленные блеском своей мечты, ни приняли в расчет. Слабым звеном оказались те самые кадры, из которых речной спецназ и должен был набираться. Конкретно говоря — башкиры, у которых, как выяснилось, были на этот счет совсем другие планы.

Руководители «Известной экспедиции» попали в ту самую ловушку, в которой люди от сотворения мира оказывались уже несчетное количество раз. На этой мине подорвалось столько людей, что, казалось бы, человечество давно уже должно было научиться обходить ее девятой тропинкой — ан нет! И сегодня эту ошибку совершают как бы не чаще, чем столетия назад.

Речь идет о стандартной логической двухходовке, когда из абсолютно верного, в общем-то, постулата «Мы намного развитее их» почему-то делается вывод «Они намного глупее нас». Меж тем одно из другого вовсе не вытекает, уровень жизни и ум — вещи, вообще-то, никак не связанные. Я многократно убеждался, что процент умных людей практически одинаков (и одинаково невелик) во всех социальных группах. А то, что люди живут хуже нас, обычно вызвано не тем, что они глупее, а тем, что они живут ПО-ДРУГОМУ, строят свою жизнь на иных принципах. Это, возможно, как-то свидетельствует об их умении извлекать выгоду, но ничего не говорит об их способности к осмыслению действительности.

Так получилось и с башкирами, которым в проекте Кирилова отводилась роль верного слуги: простоватого, но надежного. Именно они в компании с казахами и калмыками должны были вытащить России из огня завидный каштан Средней Азии и проторить путь в Индию. Но, как выяснилось, башкиры за этим столом собирались не стоять смиренно за спиной у больших дядек, а сыграть в свою игру.

По крайней мере, все интересные для себя последствия кириловского проекта башкиры просекли на раз и выводы сделали моментально. Они сразу уяснили, что проект Кирилова ничего хорошего им не сулит — Оренбург, став на границе башкирских и казахских земель, перережет традиционные пути, соединяющие башкирскую лесостепь с Великой Степью, поставит под контроль сезонные миграции, и башкирские кочевники окажутся как бы «в мешке», их земли будут отсечены снизу русскими заставами. Проще говоря — прощай, вольная жизнь русского кочевого подбрюшья; здравствуй, новая жизнь верных подданных империи.

Выводы были сделаны, и реакция последовала незамедлительно. Еще находясь в Петербурге, мулла Токчура Алмяков, знатный и уважаемый башкир, прибывший в составе делегации Тевкелева и сына Абулхаир-хана, отсылает домой письмо. Точнее говоря — шифровку.

В этом письме он просит, чтоб во всей Башкирии чистую пшеницу отделили от куколя [123] и плев [124] . Чистую пшеницу надо особо хранить, а солому сжечь. Кроме того, мулла Токчура специально предупредил, чтобы во всякой исправности были все четыре лошади [125] .

Вроде как обычные указания по ведению сельского хозяйства. Вот только не очень понятно, зачем просить домочадцев перебрать пшеницу — а то они не в курсе, что надо делать с сорными травами. Да и про четырех лошадей не очень ясно — у знатных башкир, к которым принадлежал Токчура, могло быть несколько сот, если не тысяч лошадей, о каких четырех животинках он беспокоится?

Но адресаты, естественно, все поняли без проблем. Речь шла о подготовке всеобщего восстания. Под сорными злаками мулла имел в виду иноязычное население Башкирии: мещеряков, бобылей и тептярей, которых следовало… — ну, назовем это «держать под контролем». А четыре лошади — это, естественно, четыре башкирские дороги или даруги, четыре составные части башкирского населения — Ногайская, Казанская, Сибирская и Осинская. То есть Токчура призывал поднимать всех башкир, до единого, все четыре дороги.

Кто такие мещеряки, тептяри и бобыли? Если ответить коротко — осколки Казанского ханства, оказавшиеся после его разгрома в Башкирии. Мещеряки, они же «мишари» — это проживавшие в Башкирии татары, которые в итоге сформировали особый субэтнос.

Но это были не совсем обычные татары. К тому времени, когда Кирилов с Тевкелевым задумали свой грандиозный проект, большая часть российских татар с точки зрения военной силы давно уже ничего собой не представляли — они были обычными крестьянами, жившими в деревнях и мирно выращивавшими хлеб. Всей разницы — разве что, в отличие от русских лапотников, татары исповедовали не православие, а ислам — а так те же бани, те же лапти… Мишари же, жившие среди воинственных башкир, остались воинами-кочевниками, ничем в воинском умении не уступавшими своим соседям.

Что касается бобылей и тептярей, то это была разноязыкая смесь беглецов — татар, чувашей, волжских финно-угров — не имевших своей земли и живших на башкирских землях в качестве арендаторов. Всей и разницы было, что бобыли жили, никак не оформляя своей аренды, «на честном слове», а тептяри селились на башкирских землях «по записям», причем договора эти, как сейчас бы сказали, «автоматически пролонгировались» не год, не два, а десятилетиями, а то и столетиями.

Все пришлые жили, не смешиваясь с башкирами, своими деревнями, причем народу пришлого было немало — до четверти населения башкирских земель. Только в Уфимском уезде мещеряков было «с тысячу дворов», количество бобылей и тептярей тоже исчислялось тысячами. И именно они, как это и бывает во всех восстаниях, должны были стать основным «расходным» материалом в грядущем бунте — потому как взаимных обид у арендаторов и арендодателей накопилось немало.

Письмо Токчуры в Башкирии обсуждалось повсеместно и самым активным образом — на свадьбах, съездах и прочих разнообразных собраниях. Народ решительно готовился к восстанию. А что? Дело в общем-то, привычное.

Да-да, не удивляйтесь — именно башкиры являются бесспорным чемпионом Российской империи по восстаниям. Какие там чеченцы, какие поляки? Никто и никогда в нашей истории не бунтовал чаще и продолжительнее, чем башкиры. Для примера — ко времени отправки «Известной экспедиции» в истории Башкирии было уже три масштабных восстания против царской власти: в 60-х и 80-х годах XVII века и продолжавшееся семь лет восстание в начале XVIII века. Последнее было окончательно подавлено только в 1711-м году, и многие башкиры во времена строительства Оренбурга прекрасно помнили эти события 20-летней давности.

Добравшаяся до Уфы экспедиция готовилась заложить город в устье реки Орь, а у башкир продолжалось нездоровое брожение. В этом вопросе Кирилов, надо сказать, действовал как истинный администратор — сор из избы не выносил, в Питер докладывал, что все идет как нельзя лучше, обстановка самая что ни на есть благоприятная, скоро Оренбург будет основан. Хотя сам новоназначенный статский советник, думается, прекрасно понимал всю отчаянность положения. Его проект действительно висел на волоске, и даже если бы сам Кирилов умудрился каким-то образом не почувствовать сгущающееся напряжение, то Тевкелев проморгать никак не мог. Скрыть от старого разведчика назревающие неприятности, тем более — подготовку к массовому восстанию, было немыслимо. Однако ни тот, ни другой не паниковали — как мне кажется, и Кирилов, и Тевкелев просто недооценили масштаба назревающих событий, думали, что все ограничится недовольным ропотом.