Чтение онлайн

Допрос немки он начал вяло. Затем увлекся. И если бы нас интересовали Германия и Франция, нормы пайка и настроения немецких фрау, если бы я понимал что-нибудь в парфюмерии и военных модах лучшей информации трудно было бы желать. Но в те дни меня совсем не интересовала Германия. Я смотрел в пустые глаза немки, отворачивался от ее дрожащих рук и думал: "Ну, что ты можешь мне еще рассказать? Откуда тебе знать, где Ковпак? Что случилось с Рудневым? Как идут Фесенко и Матющенко?" - и, махнув рукой, ушел в лес.

Тихо и сочувственно шушукались высоко в небе своими кронами корабельные сосны. Словно старушки-богомолки, покачивали они задумчиво головами: "Ага, не знаешь-шь... ага..."

Доктор Циммер один еще не меньше часа продолжал галантный разговор.

На исходе второго часа, проходя по лесу, я услышал крик: "Где командир? Найдите командира". Дело было похоже на тревогу. Я быстро откликнулся. Навстречу мне бежал доктор Циммер, без шапки, лысина его искрилась на солнце.

– Вы знаете, что это за птица? Я-таки докопался!

– Ну и что? Какая птица? Говорите спокойнее.

– Нет, вы знаете, куда она ехала?

– Она же вам сразу сказала: во Львов.

– Это я хорошо понял - во Львов. Но почему во Львов из Днепропетровска нужно ехать через Ровно? А? Почему бы такая топография? Не знаете? А вот теперь попробуйте мне сказать, что доктор Циммер - плохой переводчик или плохой разведчик. Майор Дорман не поехал из Днепропетровска во Львов через Каменец-Подольский и Тернополь, потому что там полно партизан. Это она мне, доктору Циммеру, говорит, что там полно партизан. Ну, как вам нравится?

Я сказал, что мне все это не так уж нравится.

– Ну и что же дальше?

– А дальше то, что на мой вопрос, каких партизан она знает под Винницей, - что, вы думаете, она мне ответила?..

– Ну, кто под Винницей?

– "Под Винницай партизанен Кальпак". А когда я спросил ее: кто же вокруг Проскурова?
– она ответила: "Тоже партизанен Кальпак", и что бы я ни спросил, какие города ни называл бы - Волочиск, Тернополь, Бучач, Злочев - всюду ей и ее майору чудится "Кальпак".

– Чудился, доктор, - поправил я Циммера.

– Верно, верно...

– А как же вы все это выпытали?

Доктор улыбнулся.

– Эта женщина... настоящая немка. Она, как кошка. Кто ее по шерстке погладит, тому она и мурлычет.

– А больше она ничего не знает?

– Нет. Больше ничего. Она знает только... и просит, чтобы ей дали время сделать...
– доктор Циммер заулыбался и прикрыл нос двумя пальцами, - сделать туалет.

Значит, от Львова до Проскурова широким "фронтом" проходили наши группы. Измученные, израненные, без патронов, они наводили страх на немцев. Это шорох тысяч ног наших колонн и колоннок, скатившихся с гор, разносился от Днепропетровска до Львова.

Может быть, и не сразу, но через несколько минут я подумал: "Шуму от выхода нашего из Карпат было больше, чем серьезного, продуманного партизанского дела. Но наша ли в том вина? Мы - подвижные части партизанского движения. Мы выполнили свой долг. А вот партизанская пехота, закрепляющая успех... если бы она подошла! Тогда то, что было только отражением в трусливых мозгах фашистов от нашего похода, стало бы реальностью".

И, уже попав на верную колею допроса, мы вместе с доктором Циммером беседовали с немкой... Уверившись в наших "благих намерениях" (она так и сказала: "я вижу у вас благие намерения", - шепнул мне лукаво Циммер), немка болтала без умолку. А я задумчиво листал толстую тетрадь - дневник майора Дормана. Чем-то необычным казался мне он... Некоторые страницы были сплошь исписаны под одной датой. Между датами пропуски иногда по нескольку месяцев.

– Нет, определенно это был мыслящий немец, - сказал я Циммеру.

– Одну минутку, товарищ командир, - ответил Циммер, галантно разговаривавший с немкой.

И хотя я не мог понять и половины написанного, все же видел, здесь записывались мысли, а не велся скрупулезный учет кур, индюшек, сел, деревень, городов, рек, гор...

– Бросьте немку к черту. Она и так влюбилась в вас...

– Не шутите так, командир...

– Я не шучу... Познакомьте меня лучше вот с этим манускриптом...

Циммер минуты три читал про себя, затем, откашлявшись, перевел по-русски почти без ошибок.

3.10.41 г.

"Мы перед Харьковом. Наступление задержано. Это

поразительно. Русская оборона усиливается, а разрушенные

дороги лишают нас возможности массировать новые силы".

– Дальше. Дальше. Вот здесь, пожалуйста...

5.11.41 г.

"Мы в Чугуеве. Дальше мы не можем идти. Дожди сделали

дороги непроходимыми. Восточное Чугуева - бездорожье.

Русские ушли, оставив ничтожный по численности, но упорный

арьергард. Наш главный враг - громадные пространства без

дорог. Наши полки перед стенами Москвы".

– Напрасно он валит все на дороги... А, впрочем, надо же на что-то ссылаться. Все они "завоеватели" так: чуть споткнулся - дорога виновата...

– Ага, вот уже и про нас...
– с гордостью говорит Циммер.

"В Харьковской области русские установили очень много

адских машин, которые взрываются в определенное время.

Значительное число их было отрыто нашими инженерами. Часть

их была выдана перебежавшими к нам саботажниками. Многие из

них погибли при удалении мин".

– Туда им и дорога...

– Продолжайте, доктор...

– Сейчас... так... вот есть интересное...

10.11.43 г.

"Русские в Харькове. Самолеты над Германией. Становится

скверно на душе. Есть желание с горя пить, и мы пьем. А

теперь, когда мы отступаем, встречаем только вражду".

– Что посеешь - то и пожнешь. Дальше...

"Вражда это не так важно, но хуже то, что против наших

арьергардов действуют партизаны из тех... которые в 1941 г.

свободно жили и повсюду ходили. Они применяют самые жестокие

средства, как зубами перегрызают наши внутренние связи. Мы

не можем ни выехать, ни подъехать по железной дороге.

Узловые станции Ковель и Ровно парализованы с августа. В

разгар нашего наступления и потом, в печальные дни нашего

отступления, в северной части Украины поезда не ходили

нормально и часто подвергались крушению. А теперь я должен