Чтение онлайн

— Нет, Степа, врачихи. Уехала в район. Вот у аптекарши вымолил порошков.

Рудимов благодарно кивнул порывисто дышавшему старику: дорога, видимо, была нелегкой.

Всю ночь напролет в сакле горел самодельный светильник. Зло дымя, потрескивал фитиль, шевелилось желтое с черной метелочкой пламя, и по стенам метались широкие тени. Скорбно опустив руки на передник, Агрена Мураевна неотрывно глядела на застывшее в сонном забытьи лицо Рудимова: чуть приоткрытые, взявшиеся коркой лихорадочного пала губы, падающие к их уголкам от крыльев носа две несмелые морщинки, крутой, перепаханный шрамом лоб, острый, с горбинкой — как у Косты — нос. Жадный взгляд матери впитывал каждую черточку лица. И притихшая было боль-тоска вновь обожгла старое сердце.

Видимо, о том же думал и Георгий Хетагурович. Он молча глядел на Степановы волосы и сравнивал их с волосами Косты: похожи. Часто старик кашлял и, приложив прокуренный палец к усам, хрипел жене:

— Тише.

— Да не чади ты, ради бога, — гнала Агрена Мураевна мужа от койки и посылала за мокрым полотенцем, чтобы приложить к пылающему лбу больного.

Наступила последняя ночь перед отъездом Рудимова. Он уже чувствовал себя лучше. Жар спал. Похудевший, странно непослушными ногами прошелся по двору, поласкал бросившуюся к нему с восторженным визгом Ингу и опять вернулся в саклю.

Уснуть не мог. Может, потому, что привык спать в сарае на сене, запахами которого дышало все тело. А теперь, как прихворнувшего, Агрена Мураевна уложила на деревянной скрипучей койке в сакле. Долго ворочался. Из второй комнаты донесся невнятный шепот. Вот прорвался хрипящий басок Георгия Хетагуровича. Степан удивился — обычно грубоватый и, казалось, негодующий голос горца звучал сейчас с какой-то надрывной тоской. Ему в ответ шелестел шепоток Агрены Мураевны. Голоса то замирали, то доносились вновь и словно жаловались друг другу, о чем-то просили. Рудимов это чувствовал всем своим существом. Но о чем именно была та ночная мольба?

Только одно слово, будто искорка, прорвалось сквозь темень незнакомой речи: «Бохх!» Опять вспоминают своего Косту.

Огонь в сакле зажегся до заревых петухов. Степан слышал, как Агрена Мураевна звенела подойником, как надсадно кашлял Георгий Хетагурович, спозаранку набивший чубук и тут же шипевший на старуху: «Тише. Спит». В печке гоготало пламя. Степан с грустью вдохнул уже знакомую полынную горечь дымка.

Встал, оделся. Проходя мимо кухни, заметил: Агрена Мураевна месила тесто, подсыпала в миску крупчатку, и слезы ее падали в муку.

Когда пригласили на завтрак, он заметил странную перемену в стариках. Они словно чего-то ожидали, молча переглядывались, украдкой ловили его взгляд. Георгий Хетагурович немилосердно палил чубук, и, видимо, от самосада его глаза слезились.

— Вы не заболели, дядя Гера? — обеспокоился капитан.

Старик посмотрел на уткнувшуюся в передник жену. И вдруг поднял на капитана просящий взгляд:

— Степа, так ты, стало быть, детдомовский?..

— Конечно! А что? — Степан нагнулся к Агрене Мураевне: — Что с вами?

Она подняла голову, и Рудимов онемел: на него с мольбой глядели глаза, до краев наполненные слезами. Отозвался Георгий Хетагурович:

— Знаешь, Степа, у нас больше никого не осталось… Будь нашим сыном…

Степану показалось, что последнее слово он не расслышал.

Мать и отец, словно боясь ответа, заговорили наперебой:

— Было четыре, нет ни одного…

Рудимов почувствовал, как к горлу подкатился ком. Судорожно сглотнув, опустился на колени, ткнулся лицом в шершавую, пахнущую парным молоком ладонь Агрены Мураевны:

— Спасибо… мама…

Георгий Хетагурович взглянул в посветлевшее лицо жены, кивнул на прихожую:

— Сходи мать, принеси.

Агрена Мураевна прошла в соседнюю комнату, хлопнула крышкой сундука и появилась с узелком. Георгий Хетагурович с благоговением развязал тот узел, и перед глазами Рудимова тонкими ворсинками сверкнуло черное сукно. Отец развернул его, на руках повисла новенькая, пахнущая нафталином черкеска с подбитым красным атласом башлыком и газырями на груди. Старик проковылял к кровати, снял висевший на стене кинжал, привесил к бурке, протянул Степану:

— Носи, сынок.

Поезд уходил вечером. До станции было недалеко — спуститься в долину.

Рудимов с волнением глядел на фиолетовые горы, на еще не растаявший в ущельях снег, белизна которого сливалась с розоватой пеной зацветающего на склонах урюка. Бросил взгляд на прижавшуюся у скалы саклю, крытый новой черепицей навес, и сердце заныло сладкой болью.

Поцеловал мать. Щетинистой, пахнущей махрой бородой ткнулся Степану в лицо отец. Спросил:

— Ждать-то когда тебя?

— Приезжай, сынок, — добавила мать и на всякий случай поднесла фартук к губам. Степан не заметил, как она осенила его крестом: «Упаси кровинушку…»

Когда капитан спускался в долину, его догнала высунувшая розовый язык Инга. Она жалобно визжала и, словно не зная, как поступить, долго металась между Рудимовым и стоявшими на холме стариками. Наконец уселась у кирзовых сапог Георгия Хетагуровича и печально уставилась вслед уходившему Степану.

И тут Георгий Хетагурович потерял из виду сына. Жесткой, как сукно, ладонью он тер глаза и ничего не видел.

Злой самосад, что ли, прошиб слезу?..

Рудимов боялся слов превосходной степени. Ему всегда казалось, что кто-то невидимый следит за его речью и, как только сорвется восторженное слово, скажет саркастически: «Смотри, как наш комэск расчувствовался». И видимо, потому Степан был немногословен и даже молчалив. Но сегодня, вернувшись в полк, он забыл про все свои опасения и каждому встречному тряс руку, говорил с радостным возбуждением:

— Наконец добрался домой. Ну, как вы тут?..

Ему выкладывали новости. Их было немало. Во-первых, заболел Корней Иванович, получив горестную весть: умерла Варвара Николаевна. Во-вторых, забрали из первой эскадрильи Володю Зюзина — назначили механиком машины комполка. В-третьих, Степана ждет кипа писем от жены. Ну, и приятная новость: полк не потерял за эту неделю ни одного пилота. Больше того, в эскадрилью Рудимова пришли два новых летчика — капитан Атлантов, бывший инструктор авиаучилища, и капитан Таиров — тот самый, которого по рекомендации Степана откомандировывали в ведомые комдиву Гарнаеву.