Чтение онлайн

«Микрорайон. Конечная. Трамвай дальше пойдет без вас. Просьба исчезнуть.» — рельсы, много трамваев, павильон для отдыха водителей. Жидкая осенняя грязь начинается сразу за павильоном и простирается до горизонта.

На каждой остановке — обязательно остановиться и открыть двери. Под видом безумных, отчаявшихся пассажиров часто ездят ревизоры, проверяют, чтобы останавливались.

На линии работает контроль — ловят безбилетников. Бригады из пяти человек. Как-то раз поймали одного — ездил просто так, озираясь по сторонам, от конечной до конечной, улыбался, что-то бормотал. Без билета — билеты не продавались из-за отсутствия рыночного спроса. Ударили, сбили с ног. Пинали, требовали штраф. Заплатил. Выписали штрафную квитанцию. Проломили череп. Похоронили тут же, рядом с отвалившейся от чего-то цельного бетонной глыбой. Поставили крест из ржавой арматуры, как положено.

Улизнуть от контролеров трудно, но некоторые пытаются. Чтобы прокатиться, сбиваются в стаи, дерутся с контролерами железными прутьями, контролеры отступают, спотыкаются, падают форменными лацканами в осеннюю грязь. И победившая орава, с воплями и разбитыми стеклами, гордо едет, призадумавшись, по глинисто-бетонной пустыне.

Стекла потом вставляют, все приводят в порядок, чтобы не пострадала красота, чтобы все сияло совершенством.

Однажды в трамвай набилось бесконечное множество баб, в пальто, с кошелками. На остановке «Магазин „Ткани“» гурьбой, толкаясь, стали вытряхиваться наружу.

— Эй, бабы, вы куда это, — незаинтересованно спросил водитель.

— Тюль привезли, — коллективно взвизгнули бабы и поковыляли по осенней грязи, утопая по колено, с песнями, по-доброму кидаясь комьями родной земли.

Трамваи управляются как-то сами собой, собственными силами, автоматически останавливаются на остановках, прибавляют скорость, где надо. Водитель нужен только для неподвижного сидения с застывшим, устремленным за горизонт взглядом. Некоторые водители специально все ломают и пытаются управлять сами, чтобы не останавливаться на пустынных, как им кажется, остановках. Но ревизоры бдительно ездят, проверяют, увольняют, ссылают в штрафной батальон. Другие водители норовят незаметно выскочить на остановке, поваляться в грязи, поспать, поплакать, пока трамвай сам едет установленным маршрутом. Таких, поймав, убивают на месте.

Год за годом, потерявшись во времени, водители бесшумно скользящих трамваев неподвижно плывут в пространстве. Вокруг лежит ровная поверхность, стынут на ветру бетонные плиты, и только у полуразрушенного метро иногда едва намечается какое-то сумеречное шевеление.

Иногда в небе над конечной остановкой «Микрорайон» появляется мудрая тысячелетняя птица, как будто сделанная вся из маленьких, поблескивающих в дневном облачном свете металлических пластинок. В честь нее эта местность так и называется — Сокол. Хотя, строго говоря, это вовсе не сокол, а совсем другая птица, принадлежащая к неизвестному виду. А может быть, и не птица, а нечто отдаленно ее напоминающее.

Древняя птица, сверкая глазом, плывет в небе, повторяя очертания запасных путей, над трамваями, чем-то похожими на нее, готовыми сорваться с места и устремиться в свой прямой, бессмысленный и прекрасный полет.

2001

Никогда раньше не был в Капотне. Сколько уж лет прошло, и ни разу не был.

Ругают ее, ругают. Самый нежеланный район в городе. Квадратный метр ровной поверхности, покрытой линолеумом, стоит там сущие копейки. Говорят, жить там совершенно невозможно. Говорят, там все дымит и воняет. Говорят, что люди там умирают прямо сразу, на месте, не успев совершить ничего пугающего или умилительного.

Никогда там не был. Хотя давно стремился. Ведь в таком месте обязательно надо побывать.

Подолгу рассматривал карту. «Капотня, — думалось. — Пятый квартал, нефтеперерабатывающий завод. Стадион». Вокруг расползались заманчивые улицы — Люблинское шоссе, Проектируемый проезд N 5467, Верхние поля. Сбоку мутной картографической массой маячил город Дзержинский. И вот настал день.

С двумя пересадками доехал до «Каширской». Каширская — пространное, не ограниченное ничем место, растекшееся во всех направлениях. Из углов и закоулков этого места в разные стороны света отбегают бесчисленные автобусы. Бродил, бродил, никуда особенно не спеша, вокруг входов и выходов в и из метро, ларьков с жидкостями и твердыми съедобными предметами, вокруг стеклянных остановок, вокруг пассажиров неизвестно чего. На желтых прямоугольничках были начертаны черным номера неведомых, идущих не туда автобусов. Девяносто пятого, который мчал в Капотню, что-то не было. Слонялся, искал. Добрый дядька-старик махнул рукой: «Вам вон туда, по диагонали». Далеко. Пошел. Светофоры, пешеходные переходы, движение. Вот написано на желтом фоне — 95 Капотня. И еще куча других маршрутов. Значит, все правильно.

На остановке много народу. Люди временно стоят, желая перестать стоять и начать перемещаться, стремительно нестись сквозь окружающее. Стоят, приплясывая от смутных предвкушений, молодые. Уже пьют крепкое балтийское пиво с коричневыми этикетками, хотя еще почти утро, но ведь уже суббота, и надо пить пиво, потому что будет вечер, ночь, потом воскресенье, и значит уже можно. Стоят зрелые, в самом расцвете сил, осознавшие свой путь, уже не приплясывают, обретя равновесие, как отколовшиеся от ледника айсберги, и медленно тают в теплых водах человеческого общежития и профессионального мастерства. Долгоживущие стоят, мечтая пожить еще немного, мечтая, чтобы подошел автобус и поехать, а потом быстренько тихо умереть, безболезненно и непостыдно. Но сейчас пока еще нужен автобус.

Надо было в Капотню.

Подошел какой-то другой автобус и увез почти всех стоявших на остановке куда-то в Сабурово или к Борисовским прудам. И сразу за ним — девяносто пятый, и народу в нем было мало, и ехать было удобно — на переднем сиденье, уперевшись неподвижным взглядом в Юго-восток. А если бы первым подошел девяносто пятый, то всем пришлось бы садиться в него и волей-неволей ехать в Капотню. Так всегда бывает.

Сначала долго было одно только Каширское шоссе — широкое, благоустроенное, дружелюбное. Потом автобус сделал петлю и понесся по кольцевой дороге. Слева было никак, а справа красиво: на земляных неровностях разлеглось село Беседы, Москва-река текла, мост нависал. Проехали ТЭЦ — средоточие кипящей, трудноуправляемой энергии. Миллион кубометров горячей воды. Сейчас как вырвется, булькая, пузырясь, как разольется во все стороны, кипятя, дезинфицируя и переваривая… Но нет, только нехотя, с шипением, вырывается белыми сердитыми облачками из невидимых мелких дырочек.

Съехали с кольцевой, повернули — Капотня.

И тут же начался нефтеперерабатывающий завод — с невысокими перегонными колоннами, с петляющими трубами, с бензовозами, с горящим вдалеке на вышке факелом — совсем не страшный, приветливый. Маленький. Вот, например, омский нефтезавод — огромный, поражающий воображение. А этот, капотнинский — нет. Просто немного грустный, уставший. Хороший.

Углубились в Капотню. Завод закончился, начались домики, перемежаемые пустотами. Стадион — удивительно, как на карте, в том же месте! Можно утомлять себя игровыми видами спорта или просто сидеть на трибунке и концентрироваться на текущем моменте. Просторно, безразлично. Домики. Другой мир.

Людей в автобусе осталось совсем мало, и они были уже не теми, что вошли на каширской. Кто-то пел, кто-то просто осоловело-мечтательно глядел, оставив попытки понять происходящее.

Пошла жилищная гуща — дома, подъезды, магазины. Остановка «продмаг», так и называется. Поехали дальше. Было видно, что здесь вполне живут — люди, птицы, звери, зверьки, насекомые. Конечная. Вышел. Стайка автобусов, набирающихся сил для очередного броска. Через дорогу — дома, желтоватые, немного зеленые. Магазинчик. Совсем рядом шумит кольцевая, а за ней опять серо громоздится ТЭЦ — автобус, любуясь Капотней, сделал почти круг.

Долго стоял на конечной остановке, вдыхая влажный весенний ветер, хотя еще совсем февраль. Было как-то по-другому, нежели обычно. Все еле заметно плыло, уплывало куда-то, оставаясь на месте лишь потому, что наблюдатель, прочно стоящий на ногах и ясно осознающий происходящее, тоже тихо уплывал. Зыбко струились прочные девяти- и двенадцатиэтажные дома. Люди прозрачно-отсутствующе, безмолвно, со скрытым смыслом покупали в магазинчике пиво и сигареты. Машины неслышно скользили по 1-му Капотнинскому проезду и уносились вдаль, повинуясь вечному еле слышному зову. Было очевидно, что вон в том слегка облупившемся доме с трудом живет Нелли Петровна, в этом дворике Нина Петровна гуляет со своей старой свирепой собакой, а там, за ТЭЦ, далеко-далеко, в городе Дзержинский притаился Николай Степанович Апов.