Чтение онлайн

Носок ботинка нащупывает неплотно лежащую половицу. Рядом другая, такая же. Лэлли, нахмурившись, встает на колени и отодвигает незакрепленные половицы, за которыми открывается небольшое углубление. В углублении лежит черный мешок для мусора. Под ним обнаруживается серое шерстяное одеяло. В серое шерстяное одеяло завернута женская голова.

Генри удивлен той безмятежностью, с которой кроха проспала всю дорогу до самого дома. Она лежит на заднем сиденье машины, в мягком одеяльце с сатинетовой оторочкой. Свет уличных фонарей скользит по ее лицу, в то время как сын Генри, Патрик, осторожно ведет машину. Генри то и дело бросает через плечо взгляды на крошку, чувствуя теплый прилив удовлетворения. На его губах расплывается усталая, довольная улыбка.

Патрик останавливается возле парка, где собирался немного поохотиться на кроликов. Генри перебирается за руль. Проходит еще немного времени, и в конце длинной подъездной аллеи свет фар выхватывает прутья ворот на электроприводе.

Дом очень большой, с видом на парк. Сейчас он наверняка стоит не меньше двух с половиной миллионов фунтов, но у Генри в саду зарыто слишком много секретов, чтобы задумываться о продаже. Он прожил здесь двенадцать лет, и вот уже почти двенадцать из них Илэйн, пожилая владелица дома, лежит в саду, в двух с половиной метрах под землей. Иногда он ловит себя на том, что разговаривает с нею. Он и сам не может понять зачем.

В соседнем доме слева живет семья банкира, перебравшаяся сюда через два года после того, как не стало Илэйн. Они уверены, что Генри — сын Илэйн. Ну и пусть: его это вполне устраивает. Настоящий сын Илэйн — еще один секрет, похороненный в саду Соседи справа — иностранцы, судя по всему арабы. Видит он их редко, а разговаривать с ними и вовсе недосуг.

Генри припарковывается, выходит из машины, осматривается, после чего открывает заднюю дверцу и тянется внутрь. Малышка смотрит на него своими черными глазенками. Она на удивление теплая. Очень худенькая, с кожей какого-то жутковато лилового, местами почти свекольного оттенка.

Руки у Генри грязные, все еще со следами крови, но пустышки при нем нет. Поэтому он предлагает малышке палец. Она хватает его своим жарким, будто гуттаперчевым ротиком. Несмотря на внешнюю мягкость и упругость, десны на удивление тверды изнутри. Ощущение, не лишенное приятности…

Он будет звать ее Эммой. Бережно взяв девочку на руки, он поплотнее укутывает ее в одеяльце — вроде как пытается пеленать.

— Милости прошу домой, — приговаривает он. — Милости прошу. Хочешь посмотреть на свою спаленку? Ну конечно же хочешь! Конечно же хочешь, моя маленькая девочка…

Генри с непривычным интересом вслушивается в новые нотки, появившиеся в собственном голосе. Несмотря на то что он говорит негромко и никто не может подслушать, он разговаривает с ребенком, совершенно по-матерински присюсюкивая.

— Хочешь видеть свою комнатку-у? — нараспев воркует он, буквально млея от удовольствия. — Ты хочешь, ты хочешь, ты хочешь этого? Ну, коне-ечно же хо-очешь! Конечно хочешь в свою комнатку! Спору нет!

Он заносит малютку в переднюю, обитую деревянными панелями. Интерьер дома старомоден: Илэйн, когда Генри ее придушил, шел девятый десяток, и ремонта здесь не было как минимум лет двадцать. Но Генри очень даже нравится такой стиль — время здесь будто бы остановилось.

Ребенок лежит у него на руках, по-прежнему посасывая его палец.

— Что, кушать хочешь? — спрашивает он. — Коне-ечно, ты такая голодненькая! Голодная маленькая де-евочка!

Он поднимается с малюткой в ее комнату — самую красивую комнату в этом доме. Здесь уже стоит новенькая детская кроватка от Джона Льюиса и не менее новенький столик для пеленания с матрасиком из «Мадеркэра». Новенькие детские вещички — в основном еще с магазинными ярлычками — аккуратно развешаны на хромированной рейке-вешалке. (Есть здесь и еще одна вешалка, с мальчиковыми одежками, но Генри делает вид, что не замечает их. Когда Эмма уснет, он заберет эти тряпочки и тихонько сожжет: для этого как раз сгодится дровяная печь в подвале).

Стены увешаны картинками с Винни-Пухом и Пятачком. Дубовый паркет Генри лично навощил и натер, постелив на нем яркие половички. Единственная старая вещь здесь — чумазый одноглазый мишка из плюша, местами протертого до дыр. Это Мама Медведица, любимая игрушка самого Генри.

Ребенка он укладывает на спинку. Морщинистая лиловатая кожа все еще в полосах крови и в чем-то еще, разных охряных оттенков. Генри где-то читал, что младенцы чистоту недолюбливают: запах пота, фекалий и кожного сала их успокаивает. Поэтому он аккуратно заворачивает Эмму обратно в одеяльце, после чего снова рассматривает ее увлажненными от избытка чувств глазами.

Малышка попеременно открывает и закрывает ротик, словно маленький аниматронный инопланетянин. В ее непроницаемо-черных глазах — до странности внеземное выражение абсолютной мудрости. Носик — безупречная шишечка с тонко выточенными крыльями, такими розовыми, что кажется, будто они слабо светятся. Ротик — дрожащая, повернутая книзу скобочка — искривлен гримаской гнева и горя; на ручках-ниточках шариками сжаты кулачки. А эти кривенькие ножки! Забавно, у ее матери ноги были такие красивые, а у ребенка — ни дать ни взять куриные косточки… Ну да ничего, со временем выправятся.

В тот момент, когда Генри делает шаг от кроватки, малютка начинает мяукать. Голосок у нее низкий, с сипотцой, влажно переливающийся в горле и, по счастью, не такой громкий, как опасался Генри. Достаточно, впрочем, пронзительный для того, чтобы даже на издыхании проникать сквозь стены, как шило сквозь сыр.

— Не волнуйся, моя ненаглядная, — воркует Генри. — Только не волнуйся.

Он на цыпочках выходит из комнаты, его сердце взволнованно трепещет. Он торопливо спускается в кухню, которую буквально накануне отдраил так, что запах отбеливателя все еще выедает глаза и приходится открыть окошко. Он лезет в холодильник, внутри которого выстроилась дюжина простерилизованных бутылочек с молоком для вскармливания.

Генри берет одну из бутылочек и слегка подогревает в микроволновке. Температуру нагрева он пробует, приложив бутылочку к предплечью, после чего торопится обратно наверх под еще неокрепшую, но уже набирающую силу бурю плача своей новоиспеченной дочери.

Лютер подходит к Бенни, который обустроился за столом Йена Райда. Пиджак Райда, его галстук и рубашка, все еще в целлофане химчистки, висят на вешалке на внутренней стороне двери. В ящике стола дремлет его несессер, в котором лежат мыло, одноразовые бритвы, дезодорант, увлажнитель для чувствительной кожи. Вокруг Бенни уже сгрудились пустые жестянки из-под энергетического напитка, стаканчики с растворимым кофе, склянки с мультивитаминами и в придачу недоеденный протеиновый батончик.

— Ну, как оно? — интересуется Лютер.

— Да медленно, — вздыхает Бенни. — Проверяю телефонные счета Ламберта, рабочие аккаунты. Внеслужебного флирта чего-то не вижу Ничего доподлинно интересного.

Лютер подтягивает к себе стул.

— А на Facebook никаких старых любовей не всплывает?

— Как раз сейчас пробиваем всех его друзей, — говорит Бенни. — Вот в эту самую минуту.

— Да, но это…

— Без малого три сотни человек.