Чтение онлайн

–  Говори! - требует Надя.

Мы проезжаем через небольшой полустанок. До сих пор я легко читала немецкие надписи, хотя никто из нас не мог угадать, в какой части Германии едем. Знали только названия больших городов: Берлин, Мюнхен, Дрезден... Их мы не проезжали. Нас везли каким-то кружным долгим путем... И вообще, я перестаю понимать надписи. Не разбираю слов. На помощь приходит Надя, затем Маша-черная. Догадываемся: это не Германия. Голландия или Бельгия? Куда нас везут?

–  Как ты думаешь, Машенька? - продолжая игру, спрашиваю Машу-белую. Она не отвечает. - Ты спишь, Машенька?

Ведь только что говорила... Оттаскиваем Машу в дальний угол. Туда, где уже второй день лежит пожилая полочанка и белокурая, прозрачная Ниночка тринадцати лет, всю дорогу бредившая во сне.

Ни вынести покойниц, ни позвать на помощь... Нас замкнули, запломбировали. Лишь смерть пробралась сюда, без спроса, без окрика... Стоим в тупике, вагон отцеплен, паровоз ушел. Быть может, это последняя станция?

В щель видна не станция, а пустые платформы и несколько светло-желтых вагончиков. Возле них снуют железнодорожники.

Один, полный, на ходу раскуривая короткую трубку, проходит мимо.

Я прижалась к щели, шепчу:

–  Камрад, а камрад!..

Он оглядывается, подходит ближе и, стоя ко мне спиной, делает вид, что занят только трубкой.

–  Где мы?

–  Бельгия, - отвечает он. - Завтра Франция.

Снова оглядывается, делает шаг ближе ко мне и шепчет:

–  Русланд, браво! Очень браво! - быстро, прерывисто говорит еще.

Меня тормошат, не дают слушать:

–  Что он сказал? Что?

–  Боже мой! Девочки, он сказал, что наши наступают...

–  Где? Где сейчас наши? Спроси его...

Меня отталкивают. Налезая друг на друга, стараются заглянуть в щель.

Но бельгийца уже след простыл. Мимо вагона проходит часовой, и мы затихаем. Шепотом я повторяю: "Русланд, браво! Очень браво!" - и смеюсь.

–  Надо бы хлебца у него попросить, - вздыхает Надя.

–  И воды, - говорит другая. - Да как передашь?

–  Когда по Минску пленных вели, - вспоминает Фрося, - наши бабы ловчили... Не боялись...

–  То наши, - замечает Маша-черная, - а тут зараз Бельгия, завтра Франция...

–  Все-таки надо было попросить, - настаивает Надя.

Лучше бы не начинали этого разговора. Пока не думаешь о еде, есть не хочется. Теперь уставились на меня злыми глазами. Почему не попросила? Что я могла сделать? Только и успела спросить, куда нас везут... Завтра Франция. Дальше везти некуда... А вдруг и по Франции будут таскать несколько дней?.. Кто выдержит? Смотрю на подруг, а у самой голова кружится и в ушах странный металлический лязг...

–  Ой! Что это? - почти кричит Маша-черная.

Вверху, под самой крышей, маленькое окошечко, зарешеченное колючей проволокой. Снаружи кто-то пытается железной палкой раздвинуть решетку. Проволока натянута туго, крест-накрест. Поддается не сразу... Молча следим, как в центре окошка расширяется дыра. Мы не знаем, зачем это делается, и многие испуганно жмутся к противоположной стене. Наконец в дыру просовывается сверток в бумаге.

Сверток застревает, зацепившись за колючку, снаружи его стараются протолкнуть... Мы ничем не можем помочь. К окну нельзя подходить, охрана стреляет без предупреждения, да и нет ни у кого сил дотянуться.

Не отрывая глаз ждем... Качнувшись, сверток медленно развернулся. Бумага повисла вверху, а на пол упал бутерброд. Два куска белого хлеба, белого, как вата. У нас такого никогда не выпекали. И ветчина, самая настоящая, розовая с тонким ободком сала... Меня удивило: почему никто не бросается к хлебу? Не верят. Еще не верят глазам своим. Боятся провокации. А из окна падают новые свертки, целлофановые пакетики, сыр в серебряной упаковке...

Сейчас бросятся на них. Передавят слабейших и сами подавятся, глотая куски... Ну, кто первая?

Я вскочила раньше других. Успела отшвырнуть в угол бутерброды, загородила собой... В тот же миг за стеной пронзительно затрещал полицейский свисток, прогремел топот ног. Вероятно, по платформе убегали бельгийцы-железнодорожники. Громко, совсем рядом, выкрикивал ругательства немецкий охранник...

Это-то и подстегнуло несчастных. Скорей! Скорее, пока не ворвались полицаи, не отняли хлеб... Не поднимаясь, на четвереньках женщины подползли ко мне. Я взмахнула все еще бывшей в руке ручкой бидона:

–  Назад! Не сметь!..

Сейчас я не смогла бы так грозно крикнуть, а тогда... Откуда сила взялась? Они остановились... Но медлить нельзя. Меня могут отбросить, смять. Я это чувствовала, слышала тихий, многоголосый стон, похожий на вой...

–  Надя, Маша, ко мне!

Не позови я на помощь, не знаю... Могли подумать, что я хочу себе первой... Трудно понять, что могли решить эти, дошедшие до последней грани, несчастные.

–  Молодец, Любка, - сказала Надя, становясь рядом со мной, - командуй!

Десятки молящих и злых, жалких и испуганных глаз смотрели на меня.

–  Разделим поровну, - объявила я, задыхаясь, - не доверяете, назовите других...

Я смотрела в их страшные лица, уже не боясь. Нас трое стоят заслоном. Я втрое сильней каждой...

–  Дели, - послышался дрожащий голос.

–  Скорей дели, Любочка... Милая, тебе доверяем...

–  Сестрица... я тут, - сквозь слезы просит кто-то из дальнего угла, сил нету... Не забудь... про меня...

Вот что они мне ответили... Не в три, а в тридцать три раза я стала сильней. Вернулось "Любино счастье". Я действовала, распоряжалась, смеялась и плакала.

Конечно, никто не был сыт. Теперь голод даже острее нас мучил. Но мы получили больше, чем хлеб. Ты понимаешь?

Помню, Маша-черная, отщипывая по крошке от своей пайки, сказала:

–  Это ж надо, бельгийцы, иностранцы и... Вот тебе раз.

–  А что иностранцы? - заметила Надя. - Такие же люди...

–  Такие, да не такие, - возразила Маша. - У них и король и королева; одним словом, монархия...

Я сказала:

–  А может, те, кто нам бросил, - коммунисты...

–  Знаем мы ихних коммунистов, - со злой усмешкой ответила Маша. Она всегда, когда говорила о ком-либо мало знакомом, вроде чуть-чуть насмехалась. - Мало их, что ли, было в Германии. А пришел Гитлер, мы одни против остались...