Чтение онлайн

– Не Каган, значит? – И покосился на стоявшего рядом офицера. – А зовут как?

– Варвара Романовна…

– И родилась там, и крестилась, в этих Михалевичах?

– А как же, и родилась, и крестилась, можете проверить. Все в церковной книге записано…

Писарь забарабанил пальцами по столу:

– Так-так-так.

Потом вскочил, подтянулся на носках, что-то шепнул офицеру на ухо.

Офицер прохрипел:

– О-о-о! – И улыбнулся мне. – Пауль Михалэвиш? Швестер?

Я почувствовала какую-то ниточку, за которую надо сейчас ухватиться.

– Швестер, родная швестер, а Павлуша мне брудер… Не знаю, где он теперь… Жив ли? Может, вы знаете?

– Прошу вас, пройдите сюда…

Я прошла за трибуну.

Вот мы и встретились… Лучше бы нам не встречаться. В детстве я очень любила старшего брата. Но теперь, когда мне сказали, что он жив и что я могу видеть его, меня это не только не обрадовало, а даже скорей испугало. Ну, просто я не знала, что мне подумать… Откуда здесь Павел? Где он: в лагере или на свободе? Голова закружилась. Хотелось и быстрей увидеть его, и было страшно… Никогда не забыть мне той встречи… Я все помню, каждый жест, каждое слово. Хотя хотела бы позабыть…

Он неторопливо поднялся с узкого, обитого черной клеенкой дивана и пошел ко мне. Каких-нибудь пять-шесть шагов, а так много мыслей успело пронестись в голове… И о том, что не узнала бы брата, встретив на улице. Не потому, что на нем немецкий мундир с какими-то металлическими кубиками на петлицах и значком на рукаве – бело-коричневые цветочки на красном фоне.

Позже такие значки заставляли носить всех белорусов, работавших у немцев. А украинцев – вроде трилистника или трезубца. Я не знала тогда, что это значки националистов, думала, отличие какое, вроде награды…

И об этом подумала, и о том, что Павел постарел, потолстел, усики отпустил. Стал совершенно не похож на крестьянского парня… Конечно, прошло много лет… Может, это и не Павел вовсе, а кто-то другой?.. У Павла были очень красивые глаза, добрые, открытые, как у девушки, а тут что-то чужое… И заговорил он не своим голосом.

– Встретились, слава богу…

Он обнял меня. Поцеловал в щеку.

– Что ты какая-то… Как деревянная? Не рада?

Я смотрела на него, силясь понять.

– Ты, Павлуша?

– Ну я, конечно же я!

– Ты… в плену был? Или…

Павел захохотал:

– Именно «или». Не довезли меня до Колымы… Бежал! Как тот беспризорник с путевкой в жизнь. Вот и стал служащим великого рейха!

Этому все еще не хотелось верить, хотя на нем был немецкий мундир. Но, понимаешь, как-то не укладывалось: и в новом облике был он все же чем-то прежний Павел. Живой, горячий. Он сыпал словами, торопился высказаться, словно боялся, что кто-то помешает. Все говорил, говорил, ничего не объясняя про себя… А глаза становились все злее, все жестче. Он схватил сигарету, зажег, и тут я успела спросить:

– Как же ты… на свою родину?

– Родина? – крикнул Павел. – А что мне дала твоя родина?

Я бросилась к брату:

– Опомнись, Павлуша… Боже мой!

Он снова захохотал, как-то странно всхлипывая.

– Испугалась? – Помолчал, заговорил тише, спокойней, как старший с младшей: – Не бойся, сестренка, тут доносить некому. Ос-во-бо-ди-лись! Все! Алес капут! Их время кончилось, а мы с тобой поживем, поживем еще… Знаешь, я искал тебя. Справки навел… У нас, брат, дело поставлено по-европейски.

Как он сказал, что справки навел, сердце так и покатилось… Что будет с нами? С сыном? Видно, я подумала вслух, потому что Павел тут же спросил:

– Большой хлопец? А где он у тебя? С Каганом прячется?

– Нет-нет… Он со мной, здесь в лагере…

Я стала рассказывать о себе, вернее выдумывать не очень-то правдоподобную историю о том, как меня бросил муж, как я жила одна, учительствуя, и теперь вот собралась в родные места… Чем больше я рассказывала, тем больше казалось, что мне верит этот рослый и сильный немецкий офицер. А он слушал, улыбаясь, потом посмотрел мне в глаза и прошептал, как-то совсем по-бывалому:

– Все-то ты врешь, Варька.

Но больше не расспрашивал. Повел за собой.

Вероятно, он занимал важную должность. Когда мы выходили из управы, все ему козыряли и даже выкрикивали «хайль!». Он отвечал быстро, заученно, не обращая внимания на встречных.

Мы шли по окраине города, к выставке, где за проволокой остались Алик и тетя Катя. Шли вдвоем, никто не мог подслушать наш разговор, и я решилась:

– Павлуша, – спросила я, глядя себе под ноги, – ты не думаешь, что может все перемениться? Придут наши…

Он замедлил шаг, ответил, тоже не глядя на меня:

– Германские войска уже за Смоленском… Драпают ваши, как зайцы.

– Паша! – Я схватила его за руку. – Уйдем… Еще не поздно…

– Куда? К партизанам? Нет уж… хватит. Набегался я по лесам, наголодался. Да и лозунг их мне известен. «Смерть предателям!» Моя очередь первая. Я ведь давно врагом зачислен. Теперь кто кого… А ты знаешь, где они, партизаны?

Я правду сказала:

– Откуда мне знать? В лесах где-нибудь… Если б ты согласился…

Павел улыбнулся:

– Хоть бы и знала, не скажешь. Уж такая ты… Милиционер в юбке. А мне их искать незачем. Не по пути. Что у нас, что у вас – разный квас… Слушай, сестренка. – Он осторожно снял мою руку, сказал тихо, но строго: – Ты меня не агитируй, эту чушь выкинь из головы и разговор наш забудь. Хочешь, устрою тебя переводчицей в волостную управу? Ты ж немецкий учила. Шпрехен зи дойч?

Я ответила, будто не было между нами только что сказанного. Не было и прежнего Павла. Передо мной стоял немецкий офицер. «Что ж, он прав, – подумала я, – каждому свое». И по-своему ответила:

– Как прикажешь… Хотела сперва домой сходить, в Михалевичи.

Павел отмахнулся:

– В Михалевичи вместе скатаем, дай срок.

– Спасибо, мне бы сейчас сына забрать и эту женщину… я пока где-нибудь устроюсь, а потом уж…

– Яволь, – согласился Павел и, велев подождать, ушел к воротам лагеря, большой, сильный… В нем всегда была сила, которой я покорялась, и сейчас она прорвалась ко мне сквозь немецкий мундир. Прорвалась всего на минуту, в суровой, накопившейся озлобленности и горькой обиде.