Чтение онлайн

Через пять минут они уже сидели в автомобиле. Ожогин, весь красный, дышал прерывисто и часто. Чардынин успокаивающим жестом похлопывал его по руке.

— Ну что, будем открывать контору, Саша? Здесь найдем юриста или надо выписывать из Москвы?

Ленни спешила. Еще надо было успеть заскочить домой — надеть что-нибудь приличное, достойное вечеринки по поводу открытия фотовыставки, где будет представлено целых пять ее работ. А рядом будет Родченко, Всеволод Манчестер, чьим снимкам с высоты птичьего полета она поклонялась, еще… Ах, боже мой, да кого там только не будет! Ленни перелетала с тротуара на тротуар, перескакивала через сугробы и подернутые ледком мартовские лужи, распевая почти в полный голос какую-то детскую песенку. Прохожие с удивлением оглядывались на нее. Кто-то отшатнулся. Кто-то улыбнулся. Молодой человек в студенческой фуражке схватил ее за руку, пытаясь остановить:

— Эй, мотылек, возьми меня с собой!

Она засмеялась и выдернула руку. Ей было радостно, тревожно и нетерпеливо одновременно. «Выставка! Выставка! У меня выставка!» — твердила она про себя. Подъезд дома сам распахнул перед ней двери. Лестница сама вознесла наверх, в квартиру.

Лизхен уже была готова и стояла перед коробкой с духами: каким ароматом отгородиться от этих чумоватых футуристов, из которых мало кто действительно отличает нищету от художественной провокации. Одета она была скорее официально, чем нарядно: вся утянута, ряды маленьких пуговиц на рукавах от запястья до локтей и от шеи до конца длинного жакета. Ну просто директриса гимназии.

— Жоринька все еще на съемках — или как он это называет, — обернулась Лизхен, услышав, что Ленни входит в комнату. — В общем, не знаю где, но не телефонировал, и ждать не будем! И где он шляется последнее время? Вход в его гардероб таким образом свободен.

— А в той пиджачной паре, что я месяц назад стащила из-под носа у его киношных гномов, которые обрывали на ней пуговицы, могу я наконец пойти?

— Воля твоя, только смотри, чтобы тебя кто-нибудь из ваших анархистов не утащил в нору — они такие превращения маленьких девочек любят. И я надеюсь, обойдешься без усиков, как у этого новомодного чудака из американских комедийных фильмов?

Через несколько минут на такси (стон Лизхен: «Это наше разорение!») они уже мчали в сторону Калужской заставы. На развешивание работ Ленни не пустили — сказали, что этим будет заниматься сам куратор выставки, женоподобный детина по имени Евграф Анатольев, у него свое видение, концепция, структура, композиция, его не беспокойте, не тревожьте, не отвлекайте. Водитель уточнил адрес, и, когда подъезжали, Ленни поняла, что пятиэтажное здание из стекла и металла — это кинофабрика, точнее, наверное, бывшая кинофабрика Александра Ожогина. Того человека, в чьем доме она слышала стрельбу, чью большую голову прижимала к своей груди, чье грузное тело, как ребенка, пыталась обхватить, укрыть от внезапного жуткого горя. И ведь в приемную на студии она когда-то к нему билась. Что с ним сталось? Теперь здание выглядело покинутым. Для выставки предоставили павильон на первом этаже.

Автомобиль немного поплутал вокруг здания — объехали несколько входов — и остановился около открытой двери, дорогу к которой перегораживал громадный сугроб. Чтобы попасть ко входу, надо было взобраться на сугроб по продавленной в снегу тропинке и потом сползти вниз. Вероятно, это альпийское скалолазание инициировал сам Евграф Анатольев. Обойти снежную баррикаду ни справа, ни слева не получалось. Ленни подняла глаза и увидела, что на верхнем этаже здания горит свет. Она отошла подальше и взобралась на пристройку павильона, чтобы разглядеть, что там, за окнами: может быть, идут съемки? А вдруг? Действительно, размытые тени маячили за стеклами в морозных разводах. Быть может, это актеры, замурованные тут с давних времен с оператором-фантомом? Но тут свет погас. А у входа, наоборот, зажегся. В окне появился Евграф Анатольев в фартуке горничной.

— Вот и вы, Ленни Оффеншталь! Готовлю суп из яств родной природы — придите к нам на выставку, народы! — провозгласил Евграф жуткими стихами. Ленни и Лизхен поежились. — Ну, лезьте, лезьте! Новое искусство требует движения, кинетики! Тело зрителя должно оказаться, так сказать, на острие векторов! Летом мы установим тут резиновое полотно для воздушных полетов, — деловито добавил он.

Когда Ленни и Лизхен были уже на вершине сугроба, в дверях появилась интересная пара: высокий крупный мужчина в ярко-красной шубе и полицейский пристав.

— Это же Маяковский, — шепнула Ленни на ухо Лизхен. — Что там происходит?

Красная шуба и пристав переругивались.

— Я тут присланный для слежения за спокойствием в широких смыслах, — бубнил пристав. — А в неожиданных одеяниях пущать не велено.

Однако поэт не был готов снять свое огненное великолепие. По всему было видно: то, что откроется под шубой, еще меньше будет соответствовать «спокойствию в самых широких смыслах».

— Смените одеяние, пущу, — продолжал бубнить пристав.

— Никак невозможно. Придется ехать домой, опоздаю к началу чтений, — утверждал Маяковский.

Дискуссия прекратилась довольно неожиданно: полицейский предложил господину поэту три рубля на конку. Тот быстро согласился, выхватил у пристава трехрублевый билет и крикнул в глубины здания:

— Пришлите Велеречивого с лопатой — второй раз в гору не полезу! Пусть скопает, к черту, свой сугроб!

Увидев Ленни и Лизхен, большеголовый кумир расставил руки и дал им знак скатываться прямо в его объятия. Что они и сделали.

— Но вы же вернетесь? — отважилась спросить Ленни.

— За вами? — молниеносно отреагировал Маяковский, глядя на нее, но обращаясь явно к Лизхен.

Лизхен неодобрительно хмыкнула и двинулась внутрь. Мимо нее просквозил Велеречивый — щуплый юноша, который начал спешно раскапывать в снегу дорожку.

— Почему он совсем без зубов, ваш командор? — спросила Лизхен у Ленни, оглядываясь, куда бы бросить шубку. Ни одно место не показалось ей достаточно безопасным.

— Думаю, случись революция, она оплатила бы ему новую челюсть, но ведь не случилось. Он дикий… — сказала Ленни, и они вошли в ярко освещенный зал.

Когда Евграф Анатольев, поэт крошечных форм, точнее формочек — втайне от друзей он делал по вечерам песочное печенье и тем успокаивал шалившие нервы, — неделю назад впервые вошел в фабричный павильон, тот был разделен картонными стенами на несколько каморок, в которых пылились остатки реквизита: шляпы, детские кроватки, бутафорские музыкальные инструменты. Евграф действовал широкими мазками — большинство стен он снес, оставив выгородки, которые делили павильон на три пространства. Старье выкинул. Из студийного хлама осталось несколько громоздких деревянных штативов, от одного из которых так и не удалось отделить неработающую кинокамеру. На безголовых штативах волею куратора красовались аквариумы, откуда мрачно поглядывали на посетителей довольно толстобрюхие рыбехи. Было здорово натоплено, да и народу немало. Судя по хитрым глазкам большинства, официальная часть уже состоялась — где-то внутри явно был открыт буфетный кран.

— Надеюсь, этих рыб они жарить не будут, — пробурчала Лизхен, которая чувствовала себя среди демократичной разухабистой толпы не очень уютно.

— Ах, от Евграфа можно ждать и горючих костров, — пропела Ленни и устремилась сквозь толпу к фотоснимкам, кидая по сторонам быстрые взгляды: она искала Эйсбара.

В первой выгородке были выставлены снимки Александра Родченко. Знаменитые тени. Углы зданий, которые вдруг начинали казаться гигантскими кораблями. Уходящие в точку ступени. Посетители негромко переговаривались. Самого автора не было видно. Евграф, скрепивший на затылке не очень чистые длинные волосы японскими палочками (вот уж кто своими нарядами не боялся нарушить «спокойствие в широких смыслах»!), приволок поднос с котлетами и водрузил его на деревянный ящик. Ящиков в зале было несколько, и они явно «работали на интерьер».