Маёвский букварь
Шрифт:
Ну, поначалу мы особого внимания на это всё не обратили.
А потом… потом вдруг всё сошлось.
Захарченков постепенно перестал ходить на занятия и как-то затерялся.
А через неделю мы вдруг узнаём, что сегодня ночью он был задержан на вахте родного института в обнимку с подушкой.
Внятно объяснить цель визита он не смог. Он, как всегда молчал и тихо улыбался.
Это сочли уже диагнозом и отвезли его улыбаться в психиатрическую лечебницу.
Больше мы его не видели.
А наши младоафганцы вернулись ровно через 2 года на 1-й курс – в то время когда мы уже учились на третьем.
Из младоафганцев я запомнил Вовку Быченкова.
Говорят, ему снились кошмары, а вспоминать об Афгане он не любил.
Но буквально через год началась перестройка, начали возникать всяческие формы маленького бизнеса типа «кооператив», и Быченков как-то торопливо влился в этот процесс. Будто спешил. Будто его преследовали или догоняли.
В Красном Уголке организовал видеосалон, где за деньги показывал зарубежные фильмы с видеомагнитофона.
А потом пошло-поехало.
И, в общем, теперь у него, не сомневаюсь, всё хоккей.
Вот такие две модели постафганского синдрома: негативная и позитивная.
Тихий Захарченков и торопливый Быченков.
У одного – психика, у другого – нервы.
Наверное, бывают и другие афганцы – но лично я знал только этих двоих.
Дай им Бог здоровья.
Б
Бабушка Божий Одуванчик
– одна из двух старушек-вахтёрш, сидевших на посту общежития шестого факультета по адресу Дубосековская, 9.
На вид ей было лет 90, а может и все сто.
Её бледные одежды – шляпу с цветочком фасона 1920-х годов, и мышиного цвета пальто – выдали наверняка уже с небесных складов.
Двигалась она медленно, и уже не шла, а будто бы скользила, лёгкая, как тень, невесомая…
А голос… голос тонкий и слабый – звучал явно с того уже света. Этим своим слабым голоском она пыталась протестовать, когда мы шли мимо неё, не глядя, не чувствуя её в этом мире: «Молодые люди… (пауза)… предъявите документы…».
Потом она повторяла эту фразу на немецком и французском языках. Потому что закончила Смольный институтъ благородныхъ девицъ буквально незадолго до нашествия туда большевиков.
Молодые люди её абсолютно игнорировали, и она принимала это как данность, но, тем не менее, время от времени, словно проснувшись, шелестела: «Молодые люди… документы… пасспор… аусвайс…»
Наверно, мы ей снились, и она с лирическим безмолвием наблюдала каждый день дежурства этот славный сон, полный молодых людей – может быть, и она рядом с нами чувствовала себя моложе?
Как бы то ни было, с каждым днём она становилась всё бледней, всё прозрачней, пока не растворилась в воздухе окончательно… И только иногда из образовавшейся на её месте пустоты раздавался слабый, потусторонний голосок: «Молодые люди… документы…» – и тихий вдох… и совсем уже неслышный выдох… – именно так и дышат, должно быть, божьи одуванчики…
Багира
Мы познакомились в литературном объединении «Бригантина», когда она была ещё десятиклассницей. Помню, на ней ещё были какие-то полудетские колготки, своим рифлением слегка утолщавшие ноги.
Волосы у неё очень чёрные и очень длинные, кожа смуглая, глаза карие, диковатые и с огоньками. И губы пухлые. И на губах часто улыбка. Она вообще хорошо улыбалась. И выглядела старше, чем школьница. А что вы хотите – южная кровь.
Мама-балерина – дочь татарина и украинки, мифический папа – чилиец с армянской примесью.
Вот такая гремучая кровь текла в этом смуглом теле.
Маринка, лидерша нашей «Бригантины» её недолюбливала – возможно, ревновала к Лёньке. Когда я начинал приводить Маринкины аргументы её, Багириной, вины, она надувала пухлые губки и капризно хныкала «Я – хорошая…»
Я даже не помню, как развивались наши отношенья.
Ей нравились мои песни. Нравились они и другим девочкам.
Она меня хвалила. Хвалили и другие девочки.
Так прошёл год, другой…
И вдруг на одном из заседаний, словно почувствовав, что у меня никого нет, Багира просто взяла и уселась мне на колени. И рука моя непроизвольно обвила её подвижный стан. И успокоилась где-то в районе живота.
А потом я загремел в ПССО, на полгода скрылся в Крыму. Мы переписывались.
Весной я нагрянул в Москву на несколько дней. И, кажется, мы впервые поцеловались.
Потом я снова уехал на ударную стройку южной базы МАИ. Мы снова переписывались. О чём-то серьёзном, включая политику.
И вдруг неожиданно она пригласила меня к своей бабушке-украинке, в степной крымский город. Этакий хэппи-энд дней на семь после полугода стройки. И какое-то странное существование в этом доме – на правах почти жениха. Или кандидата в женихи.
Я жил в отдельной комнате, с отдельным входом. И Багира приходила ко мне. Целоваться.
А ещё мы ездили на пляж под Евпаторию в душном автобусе и лежали там рядышком (на пляже, а не в автобусе), с трепетом касаясь друг друга пальцами рядом лежащих ног.
И было это очень… ну, сексуально, как ещё сказать?
Правда, вдвоём нас беспокойная Багирина мама не отпускала далеко. Например, в парк.
Я возмущался. Багира перешла на второй курс университета. А её мама не отпускает.
И мы всё-таки ушли в парк. И целовались там.
А потом нам влетело, и я впал в немилость. У этой самой мамы. Она чего-то такое говорила, что другие мальчики такого себе не позволяли. Альмир, например. И я вынужден был пообещать, что впредь такое не повторится.
Уже в Москве я часто встречал Багиру из института – она училась на вечернем. Мы шли от «Белорусской» по Ленинградке, заходили на детскую площадку в укромной темноте какого-то двора, в какую-то избушку – и целовались.
И Багира однажды сделала мне замечание, что я, мол, не так обнимаюсь. Я обиделся: а что, есть с кем сравнивать? Она ускользнула от ответа. И от меня ускользнула.
Но потом мы снова целовались, в очередном дворе.
Провожание заканчивалось в их однокомнатной квартире, на диване, и мама вежливо уходила на кухню, а Багира расстёгивала пуговки на блузке и брала мои руки в оборот. Ну и губы, разумеется.