Маг. Биография Паоло Коэльо
Шрифт:
Я так жду тебя, и чем ближе час встречи, тем больше мне хочется тебя увидеть. Вчера по телефону ты сказала, что любишь меня. Я счастлив, что у меня есть возлюбленная. Мне уже не так одиноко, и мир кажется мне прекрасным, даже если смотреть на него сквозь решетку. А когда ты придешь, он станет еще прекраснее. Сегодня утром я дарю тебе мое сердце, любовь моя. Мне немного грустно, что ты далеко и не можешь быть все время со мной. Но я взрослый мужчина и должен сам со всем этим справиться.
Забавно, но мне кажется, я чего-то стою. Вчера говорил по телефону с Луисом и Рикардо. Они придут во вторник. Я знаю, им сейчас очень трудно — Луис сидит с отцом в больнице, а у Рикардо занятия. Но они придут. Меня это радует. Я понял, что можно радоваться и быть счастливым даже в самых грустных обстоятельствах. Понял, что я не так одинок, как мне казалось. Кто-то меня любит, кому-то я нужен. Я тоскую, но я счастлив.
Ночью прочел роман «Наш человек в Гаване» Грэма Грина. У меня не было времени (ха! ха! ха!), чтобы проанализировать эту книгу. Но я получил удовольствие. Мне понравилось.
13 00 — Сегодня в 13 часов, находясь в психиатрической лечебнице, я узнал, что в поэтическом конкурсе, организованном газетой «Диарио де нотисиас», где приняли участие 25 тысяч претендентов, я занял девятое место в общей категории и второе почетное. Возможно, меня включат в антологию.
Я счастлив. Мне хотелось бы оказаться на воле, со всеми поговорить, всем это рассказать. Я сверхсчастлив.
Сидя за решеткой, я подумал о том, помнит ли меня, своего первого возлюбленного, Тата. Я не знаю, очень ли она выросла, похудела или пополнела, стала интеллектуалкой или ведет светскую жизнь. Может, за это время она сделалась калекой или у нее умерла мать, может, она живет в роскошном особняке. Я не видел ее восемь лет, а сегодня мне захотелось с ней встретиться. Я ничего о ней не знаю. Как-то я позвонил ей и спросил, помнит ли она еще, что у нее когда-то был роман с неким Коэльо. Она ответила «да» и повесила трубку.
Уточка, любовь моя, сейчас мне безумно хочется говорить с тобой. Доктор Бенжамин угрожает мне инсулином и электрошоком, меня обвиняют в токсикомании, я как беспомощный загнанный зверь, и мне очень хочется говорить с тобой. Если действительно я начал деградировать как личности если вот-вот начнется разрушение моего «я», мне бы хотелось, чтобы ты была рядом.
Мы бы говорили о самых банальных вещах. А потом ты бы ушла, улыбаясь и надеясь вновь повидаться со мной через несколько дней. Ты бы ни о чем не догадалась, я бы делал вид, что все в порядке. В дверях лифта ты бы заметила глупую слезинку на моем лице, и я бы сказал: это от зевоты, разговор был скучным. Из проигрывателя, который ты мне одолжила, неслась бы песенка Нары Пеан «Оле-Ола». Выйдя на улицу, ты бы посмотрела вверх и увидела, что я машу тебе рукой через решетку. Вернувшись в комнату, я бы плакал, и платок стал бы мокрым от слез. Я бы думал о том, что было, что могло быть и чего быть не может. А потом вошли бы врачи со своим черным чемоданом, и мое тело содрогнулось бы от электрошока.
А в одиночестве ночи я бы взял лезвие бритвы, посмотрел бы на твою фотографию, приклеенную к спинке моей кровати, и потекла бы кровь, и я бы тихонько сказал тебе: «Это моя кровь». И умер бы без улыбки и без слез. Просто умер, оставив много незавершенных дел.
Диалог с доктором Бенжамином:
— У вас нет чувства собственного достоинства. После вашего первого пребывания здесь я думал, что вы больше никогда сюда не вернетесь, сделаете все возможное, чтобы стать независимым. Но какое там! Вы снова здесь. Что вы сделали, чего добились за это время? Ничего. Что вам дала поездка в Терезополис? Какую пользу вы от нее получили? Почему вы ничего не можете сделать один?
— Никто ничего не может сделать один.
— Хорошо. Но скажите мне: какую выгоду, какой прок вы извлекли из поездки в Терезополис?
— Опыт.
— Вы из тех, кто всю жизнь экспериментирует?
— Доктор, все, что делается с любовью, имеет смысл. Вот моя философия: любовь к чему-либо оправдывает наши действия.
— Если бы я обратился к шизофреникам — самым настоящим, с четвертого этажа, — они привели бы мне более веские аргументы.
— Я сказал глупость?
— Конечно! Вы все время пытаетесь создать образ себя, но это ложный образ. Вы даже не замечаете, что в нем нет ничего от вас такого, какой вы на самом деле. На самом деле вы — ноль.
— Знаю. Все, что я сейчас говорю, — самозащита. Я и сам понимаю, что толку от меня нет.
— Так сделайте что-нибудь! Но вы ни на что не способны. Происходящее вас устраивает. Вам так удобнее. Послушайте, я ведь могу снять с себя ответственность, созвать консилиум, вам назначат электрошок, инсулин, гликоз, вы все забудете и станете покорнее. Но я дам вам еще какое-то время. Будьте же мужчиной! Победите себя!
Рассвет накануне дня моего рождения. Мне бы хотелось написать в этой тетради слова оптимизма и примирения, поэтому я вырвал предшествующие страницы, полные непримиримости и печали. Тяжело, особенно для человека с моим темпераментом, выдерживать тридцать два дня в заточении. Очень тяжело, поверьте. Но в глубине души я понимаю, что я еще не самый несчастный из людей. В моих жилах течет юная кровь, и я могу начать все сначала еще тысячу раз.
Канун дня моего рождения. В этих строках, написанных на рассвете, мне хотелось хотя бы немного возродить мою веру в себя.
Послушай, Пауло, в будущем году ты можешь поступить в университет, и у тебя еще много лет впереди. Используй же это время, чтобы думать и как можно больше писать. Не надо жаловаться. Розетта, твоя пишущая машинка, твоя боевая подруга, здесь, с тобой, она готова верно служить тебе. Помнишь, что сказал Сэлинджер? «Храни свой опыт. Может, когда-нибудь он кому-нибудь пригодится, как тебе пригодился опыт тех, кто был до тебя». Поразмысли над этим. И не чувствуй себя таким покинутым. Ведь вначале друзья оказали тебе достаточно поддержки. Они сделали что могли. Но они утомились, как утомился бы и ты на их месте.
Я здесь с июля. И я стал трусом. Я сам во всем виноват. Вчера, например, только я позволил сделать себе укол снотворного — лег и послушно протянул санитару руку. А остальные подняли бучу. Монахиня повздорила с моей девушкой, и теперь Ренни не сможет меня навещать. Они узнали, что я хотел продать рубашки, и теперь у меня нет ни такой возможности, ни денег. Меня увидели с пистолетом «беретта» в руке и установили за мной слежку.
Остановка: заставили остричься.
Нет у меня больше волос. Теперь у меня лицо беспомощного младенца. И ко мне приходит желание, которого я так боялся: желание остаться здесь. Мне больше не хочется отсюда уйти. Я не стригся с февраля. И вот, в сумасшедшем доме, меня поставили перед выбором: обрезать волосы или остаться здесь навсегда, Я предпочел стрижку. Но потом у меня появилось ощущение, что я лишился последнего, что имел. Эта страница должна была стать манифестом бунта. Но теперь я больше ничего не хочу. Я укрощен. Я уже не бунтую. Я почти примирился.
8
Привязанное к кровати тело Пауло бьется в конвульсиях: электросудорожная терапия началась
Однажды сентябрьским днем 1966 года Пауло в пижаме бесцельно бродил после воскресного обеда по коридорам клиники. Он только что перечел законченную накануне «Балладу…» и очень гордился тем, что ему удалось за полтора месяца в сумасшедшем доме создать эти тридцать пять машинописных страниц. Поэма была очень близка вдохновившей Пауло «Балладе о Редингской тюрьме», написанной в 1898 году Оскаром Уайлдом, которого на два года заточили за его гомосексуальные наклонности. Перечитав последнюю строку на последней странице — «Начнем все сначала», — Пауло готов был поклясться, что это не пустые слова, сочиненные лишь для того, чтобы украсить концовку. Высказывание имело совершенно конкретный смысл: как можно скорее выбраться из этого ада и начать новую жизнь. Ему все чаще приходила в голову жуткая мысль: если это зависит только от врачей и воли его родителей, то ему в коридорах девятого этажа клиники доктора Эйраса плесневеть еще очень долго.
Глубоко погруженный в свои мысли, Пауло не заметил, как к нему подошли два санитара и предложили пройти с ними в другое крыло. Его привели в комнату, где пол и стены были выложены плиткой. Там уже находился доктор Бенжамин. В центре стояла кровать, покрытая толстой прорезиненной простыней, рядом — маленький аппарат, похожий на бытовой трансформатор, с проводами и ручкой. То была так называемая «марикота» — прибор вроде тех, которые тайно использовали в полиции, когда требовалось вырвать у задержанных признание. Пауло стало не по себе:
— Значит, все-таки решили применить электрошок?
Психиатр, не теряя своей всегдашней улыбчивой любезности, попытался успокоить его:
— Не бойтесь, Пауло. Вы же знаете, это не больно. Гораздо страшнее смотреть на судороги пациентов, чем испытывать их самому. Это не больно.
Один санитар ввел в рот лежащему на кровати Пауло пластиковую трубку, чтобы при судорогах пациент не прикусил язык Другой подошел сзади и приложил к вискам Пауло электроды, похожие на маленькие дефибрилляторы. Пауло смотрел на облупившийся потолок. Машину включили. При первом повороте ручки на его глаза словно опустилась какая-то пелена. Поле зрения стало быстро сужаться, свелось в одну точку. Потом наступила тьма. При каждом повороте его тело беспорядочно билось в судорогах, изо рта потоками лилась слюна — казалось, будто его рвет белой пеной. Пауло не удалось определить, сколько времени длился сеанс — несколько минут? Час? Целый день? Никаких болезненных ощущений он не испытывал, а придя в себя, был в таком состоянии, как после общей анестезии: ничего не помнил и долго лежал на кровати, глядя вверх и пытаясь понять, где он и что с ним произошло. Кроме насквозь вымокших от слюны ворота пижамы и наволочки, никаких следов варварской процедуры не оставалось. Электрошок мог разрушить бесценные нейроны его мозга, но в одном врач был прав: больно не было.
В основе метода ЭСТ лежал тезис: психические отклонения у человека происходят в результате «нарушения циркуляции электротоков в мозгу». После десяти-двенадцати сеансов судороги, вызываемые электрическими разрядами, должны были якобы «привести мозг в порядок» и обеспечить его возвращение к нормальной деятельности. Этот метод обладал определенными преимуществами по сравнению с лечением метазолом и инсулиновым шоком: он вызывал частичную амнезию, стирал из памяти пациента события, непосредственно предшествовавшие сеансу и вызванным им судорогам. Не помнивший, что с ним произошло и по чьей вине, пациент не испытывал неприязни ни к врачам, ни к родственникам.