Магазин работает до наступления тьмы
Шрифт:
То ли Анита так и не оправилась от потрясения, то ли методы доктора Барятина были не такими уж деликатными, но в итоге ее пришлось оставить в лечебнице. Бедная женщина звала воображаемого любовника, отказывалась от еды, плакала целыми днями, не узнавала родных, а потом впала в меланхолию и совсем перестала разговаривать. Остаток своих дней она провела в доме для умалишенных и умерла совсем еще не старой, но, по свидетельствам родственников, абсолютно безумной…
***
— Увлекательно, — уже знакомым Славику тусклым голосом заметила Матильда, когда расчувствовавшийся Ножкин достал носовой платок. — Так что вы нам принесли?
Посетитель от души высморкался, и после этого трубного звука на пару секунд воцарилась тишина, в которой тиканье из рюкзака стало особенно отчетливым. Славику даже показалось, что оно доносится уже не из рюкзака, а откуда-то из-под прилавка. Прислушиваясь, он покрутил головой — и почувствовал, как сухой механический стрекот пересыпается внутри, словно песок, шуршит у правого уха, у левого, а потом и вовсе где-то в затылке.
Ножкин резко, по-застольному опрокинул в себя остатки воды из стакана, выдохнул, взял свой рюкзак и вытащил из него многослойный кулек, похожий на кочан полиэтиленовой капусты. Торопливо распотрошив его, он достал из вороха шуршащих разнокалиберных пакетов самый маленький — прозрачный, перехваченный изолентой.
— На ваш страх и риск… — сказал Ножкин, бережно, будто больного птенца, опуская сверток на прилавок.
— Если вещь не в себе, полиэтилен не поможет, — отрезала Матильда, схватила сверток, чтобы рассмотреть поближе, и взглянула на Ножкина с хмурым недоумением. — Вы серьезно?
В пакете лежали мужские часы на цепочке — такие когда-то носили в кармане и называли «луковицей». Звонкое тиканье повисло в воздухе, как стрекотание кузнечиков в жаркий день.
— Переверните их… — шепнул Ножкин. В его воспаленных глазах рыбьей пленкой переливался чистейший ужас, от каждого прикосновения к свертку Ножкин морщился, словно от боли.
Матильда последовала совету и снова взглянула на странного гостя — уже с подозрением. У часов не было задней крышки: в оголенном неподвижном механизме не хватало шестеренок, а у оставшихся погнулись зубчики. Устройство выглядело безнадежно сломанным — а значит, никак не могло так размеренно и назойливо тикать.
«Вещь не в себе», — мысленно повторил Славик. Ему показалось, что это определение идеально подходит и к часам, и к посетителю, и к Матильде, и к магазину в целом. Именно тогда Славик впервые остро ощутил, что во всем здесь кроется какой-то неуловимый подвох, огромный, спрятанный, как в детской игре, на самом видном месте…
Матильда заглянула в опустевший рюкзак, пошарила свободной рукой в многоцветном ворохе пакетов.
— Нет-нет, это они. — Ножкин с заговорщическим видом кивнул на часы. — Они тикают… Обличают. Они не в себе, вы совершенно правы…
***
Вторую часть истории Ножкин рассказывал севшим, трагическим голосом и иногда хватался за воротничок, словно ему было трудно дышать, но на дверь уже не оглядывался и свежего воздуха не требовал.
Он признался, что сбором семейных преданий и фотографий его увлечение Анитой Ножкиной-Войцеховской не ограничилось. Он регулярно совершал паломничества в ее родной город, чтобы навестить полуразрушенный дом, где все произошло, и заглянуть к местным торговцам стариной. Виктор Павлович по крупице собирал материальные свидетельства жизни своей странной музы: в его коллекции была вышитая бисером сумочка с вензелем «АВ» на подкладке, платочек с тем же вензелем, флакон из-под духов «Нильская лилия» — точно такой же стоял на столике, за которым Анита позировала на одной из фотографий. И если подлинность этих предметов подтвердить было нельзя, то жемчужины коллекции — самые дорогие приобретения — точно принадлежали чете Войцеховских. Это были сборник любовных стихов с экслибрисом их домашней библиотеки, письмо Аниты к подруге Машеньке — неотправленный щебет о розах, платьях и других невинных пустяках, в узком конверте, который до сих пор пах горьким апельсином, и эти самые сломанные часы, без сомнения принадлежавшие инженеру Войцеховскому. На всех трех фотографиях супруга-тирана, которые удалось добыть Виктору Павловичу, из кармана Войцеховского респектабельной параболой свисала часовая цепочка.
Книга была его редчайшей барахолочной удачей, а часы и письмо он приобрел не так давно у внучатого племянника последней из оставшихся в городке Войцеховских. Старушка тащила в дом все подряд, и ее квартира была буквально завалена разнообразным хламом. Часы нашли под ванной, в стеклянной банке с крепко закрученной крышкой. А вот саму старушку Войцеховскую так и не нашли. Еще у нее хранились черепаховые гребни Аниты и прелестная музыкальная шкатулка, которую Ножкин тоже видел на фотографиях, но ушлый племянник заломил такую цену…
— Что значит — не нашли? — перебила Матильда.
— Пропала старушка, — пожал плечами Виктор Павлович. — Сказали, за хлебом вышла и не вернулась. Только, как по мне, дело вовсе не в хлебе было…
Вскоре он начал просыпаться по ночам от какого-то непривычного звука. Звук вплетался в заоконный городской шум и шорохи спящего панельного дома, становился то тише, то громче и не давал покоя, словно острый камешек в ботинке. Потом Ножкин засыпал вновь и забывал о нем — так продолжалось какое-то время, пока однажды, пробудившись на рассвете и глядя в облупившийся потолок, он не понял, что слышит тиканье часов инженера Войцеховского. Сломанных, с погнутыми шестеренками часов, в которых, если поднести их к уху, с нежным звоном перекатывались искалеченные детальки.
Сначала Ножкин прогуглил вопрос и пришел к выводу, что у него тиннитус — шум в ушах, возникающий сам по себе, без внешнего источника, — один из признаков надвигающейся глухоты. Но отоларинголог велел ему пить пустырник и поменьше гуглить всякие болезни. Фантомное тиканье пустырника не испугалось и даже как будто стало громче. Поразмыслив, Виктор Павлович счел его в чем-то даже лестным проявлением загадочного семейного безумия Ножкиных, родоначальницей которого была пленительная Анита.
«Кто знает, — покрываясь приятными мурашками, думал он. — Может быть, и меня за пределами здравого смысла ждет нечто необычайное».
Часы-«луковицу» Виктор Павлович разместил в особом шкафу, где под стеклом хранилось всё так или иначе связанное с прекрасной босоножкой. Вечерами, выпив недорогого вина — приходится экономить на всем, если хочешь покупать подлинные антикварные вещи, — он доставал из шкафа то сумочку, то надушенный конверт, которых касались давно истлевшие нежные пальцы, и мысленно переносился в прошлое, к своей драгоценной Аните. В разгоряченных вином мечтах он спасал ее от супруга-тирана и доктора Барятина, блестяще доказывал в суде ее невиновность и увозил за границу. После этого Анита часто снилась ему — белоплечая, волоокая, печальная…
Однажды тиканье сломанных часов вновь разбудило Ножкина посреди ночи. От выпитого накануне у него разболелась голова. Сонный и недовольный, он пошлепал к шкафу, достал часы и принялся вертеть в руках, надеясь найти какой-нибудь потайной механизм и заставить их замолчать. Ножкин плохо соображал, что делает — ему отчего-то втемяшилось в голову, что хитрый мастер специально встроил в часы особое скрытое устройство, чтобы они продолжали тикать и после поломки, сводя владельца с ума. Он подцеплял шестеренки ногтем, пытался их крутить, шепотом ругал часовщика-мистификатора — и грезил об Аните, которую держал в объятиях за секунду до неприятного пробуждения.
Запахло мокрым железом и еще, кажется, горелыми спичками, зеленоватая пелена подступила к глазам, будто от перепада давления. Это обморок, понял Ножкин, тщетно пытаясь взбодрить свое оцепеневшее сознание. Воздух в комнате моментально остыл, гладкое и холодное ткнулось в пятки, и вокруг густо, до сладости во рту запахло розами.
Ножкин стоял на каменных ступенях крыльца, над головой у него тускло мерцал фонарь, а выше переливалось перистым перламутром еще не остывшее после жаркого дня небо. Пронизывающий холод отступил, вокруг Ножкина беззвучно сомкнулся теплый, как молоко, воздух летнего вечера, а на щеку опустился зудящий комар.