Чтение онлайн

Можно представить, как мне поправилась новая жизнь, проклятая азбука, латинская грамматика, и товарищи; последние смотрели на меня как на морское чудо, и точно, в первый класс меня притащили как медвежонка, я барахтался руками и ногами до тех пор, что меня не заперли в тёмный чулан. Один только голод вытащил меня оттуда и усадил за книгу. Но привычка и необходимость всё превозмогают. Благодаря врожденному остроумию и памяти, в течение года я стал разбирать свободно буквы, и по переплету знал латинские и отечественные книги. Между тем я сближался с моими товарищами, думал низость породы заменить разными услугами и подарками, и часто приносил им лакомства.

Содержатель училища оказался строг к моим проказам, а на успех учения обращал внимание, несмотря на то, что ему платили деньги за треть года вперед, всякий праздник присылали подарки, лучшую телятину и разную живность для стола; такие же безделки я выпрашивал и другим учителям; но из всех наставников, меня особенно любил иезуит Шедоний, родом итальянец. Он, оставив отечество, редко надевал приличную званию одежду, и казался более не существующим в своем ордене. Шедоний преподавал курсы Всемирной Истории и Нравственной Философии. Не довольствуясь одним предпочтением, он часто меня ласкал, гладил по голове, трепал по щекам, говоря: «Вот прекрасный мальчик! полный, круглый, румяный. Из него выйдет много добра, это видно по его глазам». – Когда же он спрашивал урок, который я редко знал, то вместо выговора и наказания, он советовал только протвердить; если ж другие учителя хотели поступить со мною иначе, то Шедоний изображал с видом кротости о правилах воспитания, что строгость ожесточает нравы, утверждая: ребенок подобен весеннему цветку, который произрастает в посредственной теплоте, и что сильный зной и стужа препятствуют полному его образованию. Этот иезуит имел выразительные черты; вся его наружность обозначала сильные страсти. Он был высок, худощав, сутуловат; имел длинное лицо, излысистый лоб, черные волосы с проседью, широкий рот, отвислые губы, всегда казавшие улыбку – но эта улыбка изображала коварство и скрытность. Он услуживал содержателю училища и жене его, выведывал в доме все тайны и передавал их хозяевам в преувеличенном виде. Главную страсть составляли в нём скупость и склонность переносить вести из дома в дом. Он предпочтительно любил детей, имеющих богатых родителей, посещал их дома; не прося явно, умел выманивать подарки, и всеми средствами улучшал своё состояние; не стыдился даже у детей выманивать деньги для сбережения, которых не возвращал; а так как я имел более других, то и получал перед всеми предпочтение. Человек этот заслужил общую ненависть, и только одна необходимость заставляла скрывать свои чувства; он приобрел дружбу содержателей училища и мог, кому хотел, навредить, или быть полезным, тем более, что он никогда не сердился, не изъявлял явно неудовольствия, всех ласкал, со всеми дружил и, сделав кому-нибудь пакость, старался переложить свой поступок на других. Этому человеку, как мне казалось, я понравился; он с видом участия брал у меня деньги для покупки разных мелочей, и каждую вещь ставил вчетверо. Все воспитанники знали это и не смели изъявить своего неудовольствия. Шедоний не только в училище, но и в домах родителей приобрел уважение, доверие и заставил всех молчать.

Так шло мое воспитание до пятнадцатилетнего возраста. Я пользовался благосклонностью Шедония и шалости мои проходили без наказания. В один субботний день я пошел после обеда домой, чтобы взять деньги за треть года и отдать содержателю училища. Шедоний, узнав об этом, пригласил меня после посещения родителей навестить его, обещаясь угостить фруктами из своего сада. Не имея подозрения, на другой день утром свободный от занятий, я спешил исполнить приглашение; он принял меня ласково, велел своему человеку подать завтрак, показывал коллекции из многих животных, пернатых и высушенных насекомых, рассказывая о свойствах их.

Не имея склонности к натуральной истории, я пустился в сад, бегал, развился; добрый хозяин не запрещал мне рвать фрукты и цветы, и поощрял к шалостям, наконец я устал, сел в беседке и попросил пить. «Погоди, милое дитя, – сказал ласково Щедоний, – ты очень разгорячился, я принесу что-нибудь тёплое утолить жажду, иначе ты можешь простудиться – а в ожидании покушай конфет.» Он вынул из кармана целую горсть и пошел за питьём; минут через пять он воротился с большим стаканом, наполненным красным вином с сахаром и разными приправами. Напиток показался мне вкусным, я выпил залпом, и попросил еще, иезуит с улыбкою исполнил мое желание, и вдруг я почувствовал необыкновенную слабость, жар и склонность ко сну. Шедоний поспешно уложил меня в беседке, запер дверь и вышел.

Я проснулся в пятом часу пополудни, поблагодарил хозяина и поспешил в училище отдать деньги, взятые у отца, Шедоний дал мне на дорогу гостинца, простился ласково: сказав. «Поди, милое дитя, навещай меня чаще».

Я пришел в училище с довольным видом и, принеся деньги, мог ожидать благосклонного приема; но к удивлению моему, когда хотел вынуть сверток золотых монет, не только не нашёл их в кармане, но даже и серебряной монетки, которую подарила мне матушка.

Г-н Шарон (так звали нашего учителя) изъявил своё неудовольствие, стал расспрашивать, куда я девал деньги, и я рассказал всё, что со мною случилось и как я приходил к Шедонию. Послали за иезуитом; он вскоре пришёл и, узнав о деле, воскликнул: «Боже мой! Он потерял деньги. Шалун-мальчишка, был у меня и не сказал, что с ним большое количество золотой монеты; я, конечно, проводил бы его сам; верно, дорогою он выронил, у меня пропасть им невозможно; человек мой не решился бы на такой поступок; притом, когда он спал у меня в беседке, я сидел на ступеньке, читал книгу и не отходил от шалуна».

Все шумели, кричали, я плакал и не жалел денег, следующих за ученье, а горевал только о своей серебряной монетке. Так как пособить было нечем, то и решились послать меня с Шедонием домой уведомить о нечаянном случае.

Отец мой, узнав о столь значительной потере, рассердился не на шутку, хотел поколотить меня порядком – матушка испугалась, ей стало дурно. Шедоний воспользовался этим и с важностью сказал отцу:

«Укротите гнев свой – вспыльчивость противна Богу. Сын ваш потерял деньги нечаянно, это может случиться со всяким; притом Господь благословил вас с избытком и такая малость не заслуживает огорчения. Посмотрите на супругу вашу, она лишилась чувств; ваш гнев на сына поверг её в бесчувственное состояние. Ах! Это очень натурально: у вас один только сын, и какой сын! Ои украшает нравом и способностями в понятиях всё училище, он утешит вашу старость. Простите ему, сударь, эту маловажную потерю; он вознаградит новым прилежанием.»

Отец мой, видя, что денег возвратить нельзя, после выговоров и брани, отдал Шедонию другие; матушка со слезами отпустила нас в училище и упрашивала вперед быть осторожнее, а я только грустил о своей потере. Шедоний, заметив это, дал мне червонец и сказал: «Утешься, милое дитя, если тебе случится надобность в деньгах, то обратись ко мне; я заметил, что отец твой скуп, а в твои лета надобно иметь невинные удовольствия».

«Не смотря на убеждения Шедония, за потерянные деньги и разные шалости меня заперли на три дня в особую комнату, обед и ужин ограничили одним хлебом с водою, и строго запретили кому бы то ни было входить ко мне, за исключением самой хозяйки, Терезы.

Два часа я оставался взаперти – от досады, скуки, голода, кусал себе пальцы, бегал по комнате, теребил учительский парик на болване, и выдумывал средство освободиться. В это время отворилась дверь – вошла, или вернее сказать, влетела Туанета, сестра г-жи Шарон; она жила по соседству с нашим училищем с престарелым своим мужем. Эта женщина имела стройную талию, черные на выкате глаза, длинные ресницы, выгнутые брови, орлиный носик, маленький ротик, одним словом, совершенная красавица и не более двадцати пяти лет.

– О чем задумался, бедный Антоний? (так она всегда называла меня). Будь весел! Всё пройдет. – Она ласково потрепала меня по щекам. – Не хочешь ли пообедать?

– Нет! хлеб и вода не слишком вкусны.

– За что же ты сердишься? Разве я виновата твоей неволе?.. Ах! если б ты знал как, я скучала о твоей отлучке! Если б знал, какое принимала участие? Полно ж грустить! Утешься, глупенькой! Я упрошу сестру, она не станет морить тебя голодом, будь только скромен, умён и… – она поцеловала меня в лоб и проворно выскочила из комнаты.

– «Будь скромен и умен!» – поторил я с изумлением. Это были слова Шедония. К чему же они теперь служат? Она меня поцеловала, так мило, так приятно, кажется, этот поцелуй пролетел прямиком в мое сердце!.. Правда, я давно заметил, что сестра г-жи Шарон предпочитает меня другим моим товарищам, наедине ласкает, жмет мне руки, и, кажется, что-то хочет сказать. Странно!.. Я погрузился в приятные мысли; а через полчаса Туанета возвратилась, принесла обед лучше того, которым пользовались мои товарищи, и сказала:

– Сестра ушла, но доверила мне ключ от этой комнаты. Садись, Антоний, кушай и пей.

Я не заставил её повторять и бросился к столу, как голодный волк на овцу.

Окончилось время ареста; меня освободили, товарищи при виде меня вскричали:

– Ах, Антоша! Как ты похудел! Верно все три дня тебя морили голодом, верно давали один только хлеб и воду?

Шедоний, подражая им, с коварною улыбкою спросил:

– Бедный Антоний! Кто приносил тебе пищу? – И на ответ, что сама г-жа Шарон, промолвил: – Бедный мальчик! приходи ко мне ужинать.