Чтение онлайн

— Обязательно.

Олег шевельнул мизинцем. Такая уж у корректора была форма — с кнопкой под мизинец. Рыжая уронила руки и клюнула носом тарелку. Цифры в окошке тут же обнулились — закрытый сектор памяти стал доступен.

Шорохов опрокинул женщину на спину и перенес в спальню. Сгрузив ее на кровать, он утер ей щеки наволочкой и осмотрелся.

Объективно после теста прошло меньше часа, субъективно — Олег уже прожил больше суток. Однако комнату он помнил отлично: пыльный телевизор, темный затоптанный пол, скомканное одеяло. Найти следы технарей было несложно — на стене возле шкафа осталась тонкая бороздка, а под стулом неуместно блестел мелкий винтик. Шорохов подцепил его ногтями и выкинул в форточку, затем послюнявил палец и растер царапину на обоях.

Рыжая должна была пролежать в шоке еще минут десять Олег вернулся на кухню и закурил. Он не отдавал себе отчета, зачем ему понадобились три часа из чужой жизни, которые за полгода могли забыться и без корректора. Он-то рассчитывал совсем на другое… Шесть месяцев — вся школа, начиная от встречи с вербовщиком и заканчивая выпускным тестом. Куда все подевалось? Не могло же это утрамбоваться в какие-то три часа — три часа в давно прошедшем июле…

В коридоре послышалось жалобное оханье, и на кухне появилась Рыжая — с искренним недоумением на лице и со смертельной тоской в глазах. Вспоминать насильно забытое тяжело, Олег знал это по себе. Особенно в первый раз, когда ты не понимаешь, что с тобой происходит, когда вдруг наваливается глухой беспричинный депрессняк. Бороться с ним невозможно, но с опытом приходит умение его терпеть. А еще спасает мысль о том, что это скоро закончится.

— Доброе утро, — сказал Шорохов.

— Ой… А я тебя знаю! — отозвалась Рыжая.

Олег помрачнел. Что-то не складывалось… Полная ерунда…

— Разве мы с тобой виделись? — спросил он. — Летом мы не могли…

— Летом, да, — подтвердила Рыжая. — Но… Ой…

— Что?…

— Я сейчас вспомнила! — воскликнула она. — Это же такое!.. Как же я могла-то?…

— Забыть? Не расстраивайся. Погода, давление…

— Да не-ет… — протянула Рыжая. — Там… просто мистика! И забыть!..

— Так что у тебя случилось? — не выдержал Олег.

— Представь! — Она энергично подошла к столу и забрала у него сигарету. — Июль. Жара. Лето нормальное… Представляешь?

Шорохов медленно кивнул.

— Потом. Просыпаюсь — зима!.. Натуральная! Снег на улице, по телевизору — тоже снег, вроде Новый год скоро. Шиза… А чего я тебе рассказываю? Ты же сам…

— Рассказывай, — поддержал Олег.

— Тебя видела. И еще мужика какого-то. В шляпе и с бородой. Ну, маленькая борода, клинышком такая… И он… с-собака!.. Из штучки из какой-то в меня стрелял. Потом, правда, приятно было. Ну и все…

— Как это все?!

— Опять заснула. Проснулась — опять лето. Июль. Чума, да?… И вот такое забыть!.. Кошмар! Если бы я подумала, что это мне приснилось… Да я бы так и подумала, если б не забыла. Может, на самом деле приснилось?… Тьфу!.. Вот же ты сидишь…

Олег треснул зажигалкой о стол.

— Послушай… Ирочка, послушай меня. То, что ты вспомнила, действительно было, но было совсем по-другому До этого ты провела шесть месяцев за городом, в военном санатории.

— Ну, не-ет! — уверенно заявила Рыжая.

— Погоди, не перебивай. Шесть месяцев мы с тобой жили в одном корпусе, ходили на одни занятия. Нас было шестьдесят человек. Там были… ну, напрягись! Там был я, там был Хапин, Ася была, еще был Иван Иванович…

— Шесть месяцев?! Я даже имени твоего не знаю.

Шорохов испытующе посмотрел на сокурсницу. Играет?… Не похоже. Да и не обманешь корректор — три часа, будьте любезны. Больше ей ничего не закрывали. Рыжая либо врала — здорово, талантливо, либо она никогда не бывала на базе.

— Какие шесть месяцев?! — возмущенно повторила она. — Какой еще санаторий?! Я в Москве летом торчала. Ну, съездила на недельку к друзьям…

«Скверно, — сказал себе Олег. — Лучше бы она вообще не помнила эти полгода, тогда была бы надежда, что прибор неисправен. Если же воспоминания на месте…»

Рыжая действительно не бывала в школе. От человека можно скрыть любой кусок его жизни, любые события можно спрятать, но заменить их вымышленными нельзя. Память жестко структурирована. Подсадить фиктивные воспоминания можно лишь в чистые мозги, пустые, как у клона, которому целиком загружают биографию оператора, и чья память после этого становится такой же организованной системой.

«Клон… — безразлично подумал Шорохов. — Эта Рыжая… как ее?… Ирина, да. Клон… Прототип закончил школу и поступил в Службу. А клона оставили — жить. У меня тоже есть копия… У каждого опера есть. Ну и что?… А то, что клона таскать по временам ни к чему. И устраивать ему тест — бессмысленно. Отвлекать занятых фээсбэшников… Микрофоны, камеры — зачем, если заранее известно, что Рыжая не пройдет?… Ее дело — просто жить. Жить, и больше ничего, чтобы в человечестве на месте вырванного оператора не осталось дырки».

— А ты сам-то кто? — осторожно спросила Рыжая.

— Здрасьте, опомнилась! — проворчал Олег. — Ты всегда так поздно интересуешься, кто к тебе заходит?

— Если зашел, то свой, — рассудительно ответила она. — Чужим зачем сюда приходить? Взять у меня нечего…

— У каждого найдется, что взять, — возразил Шорохов. — Не деньги — так будущее, не будущее — так прошлое. Прости меня…

Он, не поднимая станнера, нажал на курок, и едва успел отодвинуть тарелку, как женщина ткнулась лбом в липкую клеенку. Олег снова перенес ее в комнату и приготовил корректор.

Рыжая все видела и слышала, и, кажется, уже что-то понимала. Как минимум — то, что посторонний человек может свободно распоряжаться ее воспоминаниями. Факт обидный, даже трагический, — тут Олег не спорил. Поэтому закончить следовало побыстрей.

Первым делом он закрыл ей три часа в июле. Восстановил значения на табло и прижал мизинцем кнопку. Лето в памяти Рыжей больше не прерывалось декабрем, Лопатин ее не навещал, не стрелял из станнера.

Женщина забыла сам тест, но она помнила теперешний разговор о нем, и это, судя по отчаянному взгляду, было еще хуже. Шорохов не знал, что творится у нее в голове, но примерно догадывался. Не «аптечные» глюки, и даже не «белочка». Подлинное ощущение надвигающегося безумия — ясное и ужасающее.

«Нет, она не играет, — окончательно решил Олег. — В драмкружке такому не научат».

— Сейчас это прекратится, — пообещал он. — Станет легче.

Закрыв Рыжей последние сорок минут, Шорохов торопливо вышел из спальни, взял на кухне пепельницу, отнес в туалет, проверил, все ли окурки смыло, и дернул рычаг еще раз.

Стирать отпечатки смысла не было — Олег еще во время теста залапал все, что мог. Да и особой нужды не было тоже: захотят найти — найдут и без «пальчиков». Однако предъявить ему что-нибудь, кроме любопытства, было затруднительно — он же ничего не менял. В отличие от тех, кто все это устроил.