Чтение онлайн

1919

Кьеркегор — из тех авторов, что часто до злости раздражают своих читателей, и эти авторы на свой лад плодотворны. Их не любят, никто не навлекает на себя столь злую критику, как они. Но их снова и снова читают, злятся при этом, но с досадой признаются себе, что автор, этот неприятный человек, говорит о вещах, которые затрагивают нас чертовски сильно и непосредственно. До чего же он тщеславный, до чего нервный и подозрительный, и как много у него всяких страхов, у этого Кьеркегора, заявившего, что в нем, дескать, «рефлексии о себе самом столько, сколько у рефлексивного местоимения»! Злись не злись, но его проблемы — это наши проблемы, пусть даже его путь и не должен непременно стать нашим. Нет, лучше мы не пойдем по его пути, и лучше не примем последний плод его горестной и скудной жизни, и не будем исповедовать эту предельно терпкую, предельно чопорную, в сущности, абсолютно холодную разновидность христианства, к которой Кьеркегор в конце концов пришел. Но на пути к ней, долгом, мучительно трудном, холодном пути, сколько же он, меланхолик, попусту растратил богатств своего духа, а как рассыпает искры энергии и боевого задора душа этого заядлого спорщика, и как блистательно он владеет своим оружием, блистательно и вдохновенно, будучи при этом исполнен глубокого и ироничного подозрения, что любые сражения и споры бесполезны! Кьеркегор и его лучший немецкий исследователь и глашатай Кристоф Шремпф — это умы, которыми должна поверять себя наша молодежь, что будет неисчерпаемо плодотворным!

1919

Как часто во время войны я удивлялся гробовому молчанию христиан! Папа римский высказал благодушное предостережение, из своего безопасного далека, но все церкви отнеслись к войне с горячим одобрением или опять-таки благодушно, они не предостерегали, не предупреждали, не стыдили, а в некоторых преступных книжонках о войне члены консисторий и священники занимают немаловажное место. И вот теперь я, хоть и с опозданием, все же нашел истинного христианина, который был против войны. Это Теодор Хеккер, выступивший против войны в своем страстном послесловии к «Избранным сочинениям» Кьеркегора. В этой статье звучит голос человека, не принимающего никаких условностей, страдающего, доходящего до буйства от неисцелимого безумия, охватившего нашу эпоху, в 1917 году он высказал свое кредо, свое обвинение против нашего государства, нашего образования и нашего духа, и отталкивался он от Мастера Кьеркегора. Об-винение, исполненное силы и беспощадности, возможное лишь в устах человека непреклонного, религиозного. Я и думать не думал, что на свете еще остались христиане, в высказываниях о войне профессоров и духовных пастырей я подмечал усталое признание того, что сегодня есть еще христиане, но лишь по имени, а не верующие безусловно, непреклонные. И вот нашелся один, и его послесловие несет чувство освобождения и кажется пророческим, несмотря на пассажи, полные злости и нервозности. Хочется пожелать ему многочисленных читателей, особенно среди молодежи. И не только послесловию Хеккера, но и всей книге, в которую вошли три важнейших сочинения Кьеркегора, в том числе всецело отвечающее нашему времени «Должен ли человек позволить убить себя во имя истины?». Я не произвожу Хеккера или Кьеркегора в вожди нашей молодежи, так как я стою на другой почве и главным считаю не то, каково вероисповедание человека, а то, что у него вообще есть вера, что он изведал страсть духа, что за свою веру, свою совесть он готов воевать со всем светом, с любым большинством и любыми авторитетами — важнейшие мысли об этом и содержит эта прекрасная, серьезная, отнюдь не легкая книга. В ней есть вера, есть совесть, есть страсть — сплошь пламя, которое, по-видимому, угасло в нашем сером, вялом мире.

1919

Не все книги этого испанца, которого безусловно стоит прочесть, таковы, что я безоговорочно принял его сторону, — иногда в них за бравадой и полемическим задором автора все же проглядывает нечто вроде буржуазности и профессорского умничанья. Но книгу о восстании масс я рекомендую самым настоятельным образом, так как она из числа тех произведений, в которых целая эпоха силится осознать себя самое и нарисовать свое лицо. Желая дать зримое представление о духовной структуре нашего времени, Ортега-и-Гассет прибегает к доходчивым, нередко почти банальным примерам, но некоторые из них, а именно тип заурядного ученого и тот, кого он именует «всем довольный молодой человек», он показал так отчетливо и ярко, что они несомненно должны растревожить читателя. В конечном счете его книга-крик предостережения, человек духа взывает к тупым умам, аристократ — к знаменосцам коллективных идеалов, это протест личности против массы, и вот в этом, важнейшем смысле я могу лишь согласиться с автором и порадоваться тому, что эти мысли, уже давно занимавшие умы нескольких тысяч, теперь изложены в форме столь увлекательной и, будем надеяться, доступной народу.

1931

Несмотря на чуть слишком популярную — ибо по существу эта книга адресована немногим, — а порой самую малость напыщенную манеру изложения, эта превосходная книга остается произведением одного из тех редких авторов, кто обладает истинным знанием самой сущности человека и сущности истории, а следовательно, и современного состояния человечества. Я без всяких оговорок согласен с тем, как Ортега описывает и анализирует человека толпы, — о нем никогда еще не высказывались так связно и ясно. Не меньше я согласен, поскольку это отвечает моей собственной позиции, с изложенным Ортегой пониманием государства и, тем самым, с пониманием единственно возможного будущего Европы, а именно, с тем, что она должна стать единым европейским государством. А кроме того, в книге содержится целый ряд четко сформулированных и увиденных в оригинальном ракурсе примеров из истории, нередко встречаются и удачные, точные, иногда острые замечания по отдельным частным вопросам, например, об историках: «В прошлом видишь приблизительно столько же, сколько о будущем угадываешь». Все в целом: это книга — труд европейского значения, она зовет, требует, велит опомниться. Большинству молодых немцев следовало бы поменьше брюзжать о трудностях в жизни своего поколения, которые живут не долее дня, а вместо этого читать как раз такие книги, читать не для того, чтобы потом с умным видом разглагольствовать о них, а чтобы у них учиться.

1932

То, о чем нам могут поведать мудрецы древнего Китая, быть может, более значительно, нежели полагают иные из нас…

Самым прославленным китайским мудрецом издавна был Конфуций, и это справедливо, так как из всех мыслителей древности именно он оказал сильнейшее влияние на жизнь и исторические судьбы своей страны. Пожалуй, мы составим себе в целом верное представление о нем, полагая, что он был совершенным «китайцем», то есть предельным формалистом, чуть ли не педантом, однако несправедливо по отношению к китайцам вообще было бы, если бы, исходя из этого суждения, мы пришли к выводу, что ум китайцев — это ум в целом косный и лишенный философской глубины: уже у Конфуция более чем достаточно доказательств обратного. Все еще мало известно у нас, что в Китае были великие философы и создатели этических учений, которых нам было бы не менее полезно знать, чем греков, Будду и Иисуса. Величайший мудрец Китая так и не стал по-настоящему популярен у себя на родине и всегда оставался в тени Конфуция своего младшего современника. Я говорю о Лао-цзы, чью мудрость сохранила для нас книга Дао-дэ-цзин. Учение Лао-цзы о Дао, первоначальном принципе всего бытия, как философская система, вероятно, оставило бы нас равнодушными и привлекло интерес разве что немногих любителей, если бы не его этика, столь мощно воздействующая наличность, столь великая и прекрасная, что последний переводчик этой книги на немецкий язык — между прочим, профессор теологии — считает учение Лао-цзы непосредственной параллелью учению Иисуса. Конечно, на нас, неученых, китаец пока еще не может оказать столь сильного воздействия, ведь говорит эта книга языком сложным для нас, чужим, и приблизиться к ее сути можно лишь ценой большого усердия и честного труда. Это не какой-нибудь курьез или литературно-этнологический раритет, это одна из самых основательных и глубоких книг всей древности.

Конфуций нам доступнее благодаря его «Беседам». Что касается китайских мыслителей, живших в более поздние времена, то один из самых оригинальных среди них и к тому же излагающий свои мысли в наиболее доступной наглядной форме — это Чжуан-цзы.

Чжуан-цзы младше Лао-цзы на триста лет, Гриль [9] пишет, что в этом отношении их можно уподобить Платону и Сократу. Не пристало мне рассуждать ни о самих китайских книгах, ни о трудах переводчиков, но я хочу рассказать о том, как в этих книгах мне, любителю, который во всем Древнем Востоке только и знал буддистскую и родственную ей философию, открылись прежде совершенно незнакомые ценности. В странах Азии в эпоху между Буддой и Христом имелась своя философия, она не стала религией народов, но ее активная, прекрасная в своей жизненности этика решительно ближе к этике христианской, чем к этике индийского буддизма.

1911

[…] Лао-цзы, на протяжении двух тысячелетий остававшийся неизвестным в Европе, за последние пятнадцать лет был переведен на все европейские языки, а его Дао-дэ-цзин сделался модной книгой. И если Китай политически слаб, разорван, и представляется западным державам лишь огромной, богатой, требующей крайне осмотрительного обращения территорией, пригодной для эксплуатации, то древняя мудрость Китая и древнее китайское искусство победоносно входят сегодня не только в музеи и библиотеки Запада, но и в сердца молодых людей, приверженных духовным ценностям. На взбудораженную войной учащуюся молодежь Германии в последние десять лет ни один мыслитель — помимо Достоевского — не оказал столь сильного влияния, как Лао-цзы. И если этот процесс охватил довольно малочисленную группу, этим ничуть не умаляется его значение, поскольку увлеченное меньшинство представляют собой именно те, кто играет наиважнейшую роль, это самая одаренная, самая сознательная, самая ответственная часть учащейся молодежи.

Нашим современным западным идеалам китайский идеал настолько противоположен, что мы должны радоваться тому, что в другой части земного шара у нас есть столь устойчивый и почтенный противоположный полюс. Неумно было бы желать, чтобы весь мир со временем стал европейским или, напротив, воспринял китайскую культуру, но нам следует воспитать в себе уважение к этому чужому духу, так как без этого уважения ничему нельзя научиться и ничего — воспринять, и мудрецов самого дальнего Востока нам следует почитать как наших учителей, подобно тому, как мы давно уже (вспомним хотя бы Гете!) почитаем мыслителей и наставников Ближнего Востока. И читая, например, Конфуция, его необычайно волнующие ум блестящие изречения, мы не должны относиться к ним как к каким-то полузабытым курьезным древностям, а напротив, помнить, что благодаря учению Конфуция не только в течение двух тысяч лет просуществовало огромное китайское государство, но даже и сегодня в Китае живут потомки Конфуция, которые носят его имя и гордятся своим предком, в сравнении с ними самая древняя и благородная аристократия Европы оказывается младенчески юной. Или Лао-цзы — нам нет нужды видеть в его «Книге о пути к добродетели» замену Нового Завета, но она показывает, что нечто подобное нашим Евангелиям родилось некогда в более ранние времена под другими небесами, а это должно укрепить нашу веру в то, что человечество, как бы серьезно ни разъединяла его несхожесть или взаимная вражда рас и культур, все же является единым, и всюду у него одни и те же возможности, идеалы и цели.

Несмотря на недавно охватившее наше общество восхищение Китаем, у нас все еще чрезвычайно широко распространен тот взгляд, что душа китайца по своему существу абсолютно отлична от нашей. Считается, что добродетели китайца, в первую очередь его неиссякаемое терпение и спокойное, непреклонное усердие в труде, по своей природе пассивны, а его пороки, прежде всего пресловутая китайская жестокость, нам по существу глубоко чужды, как свойства какого-то иного мира, и совершенно непостижимы. В действительности это глупые предрассудки. Китаец может быть жестоким — в точности так же, как и западный человек; китаец может быть кротким и самоотверженным — в точности, как и европеец. Если мы выбираем из истории примеры жестокости китайцев, то нам следует наряду с ними приводить и примеры, в которых Китай и героизм его жителей предстают столь же достойными подражания, как, скажем, прижившиеся в наших школах рассказы о подвигах и благородстве, восходящие к Библии или к классической древности.

1926

В немецкой науке последних десятилетий совсем мало личностей, кто по масштабности и глубине своего воздействия на умы мог бы сравниться с Фрейдом. И во всей постепенно выросшей литературе психоанализа, он по сей день остается единственным, за исключением Юнга в Цюрихе, и за пределами круга профессионалов пользуются доверием благодаря высоким человеческим, а также литературным достоинствам. Прекрасны и, что удивительно, прелестны в сочинениях Фрейда, прежде всего, устремленность его необычайно мощного интеллекта к таким вопросам, которые, все как один, вынуждают исследователя покидать пределы рационального, и, во-вторых, постоянно возобновляемая, терпеливая и притом смелая попытка дисциплинированного ума поймать самое жизнь в сети чистой науки, хотя эти сети всякий раз оказываются недостаточно частыми. Кропотливый исследователь и строгий логик, Фрейд создал себе превосходный инструмент, свой сугубо научный, но изумительно острый, содержащий точные дефиниции, местами воинственный и ироничный стиль. О многих ли наших ученых можно это сказать?

1925

Эта долгожданная книга сполна оправдала все наши ожидания — первое систематическое изложение учения Фрейда, психологии бессознательного и методов его анализа, представленное, в отличие от прежних, не столь масштабных попыток учеников и сторонников Фрейда, им самим со всей полнотой ответственности и со всей серьезностью отношения первопроходца и исследователя к прежде неизвестной, открытой им земле. Все высокие достоинства его интеллекта вновь проявились в этой книге, ясность, умение терпеливо комбинировать, точность формулировок, остроумие. В трех больших разделах книги исследуются оговорки и другие ошибочные действия, сновидения и теория неврозов. Две первые темы раньше были системно изложены Фрейдом в «Психических нарушениях в повседневной жизни» и в «Толковании сновидений», но общая теория неврозов в полном и завершенном виде прежде не публиковалась. Поэтому она заинтересовала нас более всего, и она оказалась полноценным трудом. Истинное наслаждение — следить за тем, как последовательно и как осторожно Фрейд ищет свои пути и делает выводы, видеть, как уверенны его формулировки в случае несомненных, уже неколебимо твердых положений и как осторожны, когда речь идет о предположениях, о пробах и поисках. Эта книга непосредственно из первых уст познакомит всех, в первую очередь врачей, с происхождением, целями и методами психоанализа.