Чтение онлайн

Отец вернулся через три дня, усталый, но в приподнятом состоянии.

– Теперь все будет хорошо, и мы отправимся в Ленинград, к твоей тетке Елизавете, – сказал он, – Дождёмся пока Фима поможет нам с проездными документами до Ленинграда и отправимся в путь.

Но, если хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Зря Фима брал меня на фабрику.

Из всех родственников Нестора Махно, мужского пола, пережили его, а он умер в 1934 году в Париже, единицы. Несмотря на большой род Махно. У Нестора было четыре старших брата: Поликарп, Савелий, Емельян, Григорий и сестра Елена. У моего отца не было ни сестёр, ни братьев. Дед в молодости провалился под лёд на переправе, сильно застудился и с тех пор не мог исполнять мужские обязанности. Поликарпа убили гайдамаки, Савелия вместе с матерью в 20 ом году – белогвардейцы Деникина, а Григория в 19 расстреляли красные. Емельян погиб еще в первую мировую. Не щадили и детей родственников Нестора. Особенно досталось детям Савелия. Советская власть считала Махно врагом народа, и хотя «отец народов» объявил во всеуслышание, что дети за родителей не в ответе, тем не менее, все подвергались гонению. В том числе жена и дочь Нестора Ивановича после войны отбывали срок в лагерях. Жена – восемь лет, а дочь – пять.

В своё время, хлопцы повстанческой армии батьки Махно натворили много дел на Украине и не только там. Конечно, много осталось люда, который имел затаенную злобу на все семейство Махно. Желающих отомстить роду Махно было достаточно.

В общем, когда мы только добрались и поздним вечером пробирались до Фимы навстречу нам попался колченогий мужик, вместо одной ноги у него ниже колена была деревянная культя. Этого же мужика, днём я видел и на территории мануфактуры. Мне ещё не понравилось, как он зло и пристально смотрел на меня. Как я потом узнал, это был сын старухи Ганны из деревни Моховка. В этой деревне жила мать Галины, жены Нестора Ивановича. Старуха Ганна выдала мать Галины красным. Красные не пощадили её и прямо перед хатой расстреляли. Когда Галина узнала, о казни матери и кто выдал её мать, она с небольшим отрядом махновцев, ночью прискакала в деревню, выволокла Ганну на улицу, и лично зарубила ее шашкой. С тех пор сын Ганны вынашивал злобу на род Махно. И надо же, удача, один из родственников, хоть и в темноте, но он все же узнал моего отца, сам приплыл к нему в руки. Днём, увидав меня, он полностью убедился в этом. Дождавшись, когда из области вернётся начальник Александровского ОГПУ, он донёс на нас. Но как есть злые демоны, так есть и ангелы хранители.

За казачкой Калистой увивался этот начальник ОГПУ, а Каллиста сохла по Фиме, хотя, что она в нем нашла? В общем, ОГПУшник каким-то образом проговорился, и Каллиста не замедлила предупредить Фиму, а уже Фима моего отца. На сборы у нас были считанные минуты. Мы похватали свои пожитки, Фима сунул нам узелок, куда впопыхах наложил какой-то еды, и мы бегом кинулись прочь из села. Мы бежали всю ночь, я под конец еле передвигал ногами.

А что, спросите вы, было с Фимой? Фима был рождён точно под счастливой звездой Давида. Его сначала арестовали, но буквально через три дня выпустили. Помогло и то, что он был на хорошем счету у партийных органов, как сильный и практически не заменимый руководитель мануфактуры. С другой стороны Каллиста поставила перед начальником карательных органов ультиматум: или Фиму выпускают, или начальнику ОГПУ не видать тело Калисты Андреевны как своих ушей. Но везению все равно когда-то приходит конец. Фиму расстреляли, как и тысячи евреев, фашисты, во время оккупации.

А мы с отцом, полностью обессиленные просто рухнули под кустом, на берегу какого то ручья. Жаркий весенний полдень. Возле ручья, в тени кустарника лежат двое. Сухопарый мужчина с длинными, почти до плеч, волосами смолисто-чёрного цвета и парнишка, лет десяти. Они спят. Это мы с отцом. Первым проснулся отец и сразу разбудил меня.

– Давай сынку перекусим и пойдём дальше. Надо ещё думать как будем до Ленинграда добираться, – сказал он, и развернул узелок.

Там была краюха чёрного хлеба, бутылка молока и здоровенный кусок копченого толстолобика. Это все, что Фима успел положить нам в дорогу. Толстолобик был, такой жирный, что вся газета, в которую он был, завернут, просто промокла от жира. Мы накинулись на рыбу, потому что последний раз ели почти сутки назад. Отец отломил мне половину от краюхи, а сам не стал, есть хлеб. Рыба исчезла в наших желудках в мановение ока. Чуть позже наступила жажда. А из питья только молоко.

– Молоко мы пить не будем, а то желудки наши выкинут все своё содержимое наружу. Воду из ручья пить то же опасно, она студёная и от неё может случиться заворотом кишок, – сказал отец, но немного погодя все же добавил, – Я попробую немного попить из ручья. Если все будет хорошо, попьёшь и ты – .

Он припал к воде и жадно стал её пить большими глотками. Я испугался за отца

– Тятя, хватит, – вскрикнул я, но отец как будто не слышал.

Он пил и пил воду из ручья. Когда оторвался, на лице его блуждала непонятная улыбка.

– Какая она все же вкусная и сладкая – .

Я не решался пить воду из ручья. Минут через десять у отца начались первые колики, сначала он не придал этому значения, но вскоре колики повторились и были гораздо болезненнее. Через полчаса он уже корчился от боли. В небольшие мгновения затишья болевых приступов он скороговоркой начал говорить,

– Сынку деньги у меня на поясе. Там же карта. Сбереги её. Адрес тетки Екатерины то же там. Прости сынку – .

Потом начались непрерывные боли, сопровождающиеся дикими стонами и криками отца. Я наблюдал все это и понимал, что ничем не смогу ему помочь. Он затих как то неожиданно. Выдохнул и его тело начало вытягиваться, как по струнке.

Я всю ночь просидел возле тела отца. Утром, пересилив себя, я все же снял с отца пояс. В нем лежали деньги, какая то карта, золотые царские червонцы, драгоценности, две справки из сельсовета, выданные ещё Фомой Козиным, на моё и отца имя, и Ленинградский адрес моей тети Елизаветы Жак.

Я как смог, выкопал не глубокую могилку и похоронил отца там же на берегу ручья под кустом ракитника.

Первый раз я посетил «Северную Пальмиру» в июне 1981 года. Не то что бы я мечтал посмотреть «белые ночи» (в Перми они почти такие же) и развод мостов. В те годы это не было таким культовым событием. Причина была банально проста – Ян Тивельман поехал в Ленинград за «товаром», и попросил меня подстраховать его. Отчего же не помочь человеку, к тому же вся поездка за его счет и плюс вознаграждение по итогам вояжа.

В день летнего солнцестояния, мы прилетели в Ленинград с моим товарищем, по имени Ян Тивельман, он был на два года старше меня, худощавым, чуть ниже меня ростом, с темными волнистыми волосами, типично еврейской наружности, хотя по паспорту он был «русский». С большими темно-карими глазами, и густыми, почти сросшимися бровями, не маленьким, орлиноподобным носом, под которым расположились пышные «бабаджаняновские» усы, тонкие губы и немного заострённый подбородок, завершали его портрет.

С трапа ТУ-134 мы сошли, как два иностранца: оба в джинсовых костюмах он в «Levi’s, я» в «Lee». Оба в солнцезащитных очках под зелёными стёклами фирмы «Raiban», каплевидной формы, именуемой в народе «авиатор». В фирменных футболках и оба в кроссовках фирмы «Adidas». В общем и целом красавцы-мужчины. Из «Стаканов», так называли аэропорт Пулково местные жители, мы с шиком, то есть на такси, поехали в «Озерки», на проспект Энгельса, к знакомому Яна, Женьке Беляеву. Прилетели мы в пятницу, а на вечер воскресенья у нас были уже куплены обратные билеты. На работе не дали «без содержания», и мы рискнули за выходные успеть «затоварить» Яна «вельветом», то есть джинсами, юбками, куртками из вельвета. Этот материал был очень популярен в те годы и изделия из него на барахолке стоили подороже, чем одежда из «джинсы». В общем, планы были такие: в субботу с утра на «Гостинку» (универмаг Гостиный двор на Невском), после обеда в «Альбатрос» – это магазин в Ленинграде по типу московских «Берёзок», где так же можно было отовариться фирменной одеждой и электроникой за торгсиновские чеки и боны. В воскресенье днём культурная программа, а «вечерней лошадью», то есть самолетом, обратно в Пермь.

Мы приехали к Женьке около трех часов дня. Он жил с женой Ниной и мамой. Жена у него была на девятом месяце беременности и вот-вот должна была родить. По этой причине мы не стали обременять их своим присутствием, и побросав сумки, двинули в центр города. Метро было, буквально, через дорогу от дома и мы за двадцать минут доехали до центра, на станции «Невский проспект» вышли как раз возле «Гостинки».

Поднявшись на второй этаж галереи, где обычно тусовались фарцовщики, мы делали вид, что прогуливаемся. Народу было не много, так как был поздний полдень, и «барыги» уже в основной массе своей разбрелись по барам или попивали пивко на галерее. Надо сказать, что Ян был «рубаха парень» и везде и со всеми без особого труда мог наладить контакт. Так и здесь. Мы подошли к небольшой группе парней и девчонок и Ян как со старыми добрыми друзьями заговорил с ними, в момент, поддержав тему разговора.

Через пять минут мы со всеми перезнакомились и общались, как старые, добрые друзья. Парни потягивали пивко и Ян спросил,

– А где можно пивка зацепить?
– .

– Момент – . Сказал кудрявый, как Анжела Дэвис, Равиль, – Серега, – кликнул он парнишку, лет десяти, – Не в падлу, мотнись за пивком ребятам-.

– Да запросто, – отозвался он.

Ян сунул ему пятерку, сказав, – На все, если доволочёшь, и себе зацепи что захочешь – .

Серега стартанул, а Равиль философски изрёк,