Чтение онлайн

— Вы имеете влияние на хана? — недоверчиво спросил Махтумкули.

Послав тысячу проклятий в душе на свой вторичный промах, Тачбахш-хан поспешил исправить его:

— Не я! Какое я могу иметь влияние! Но есть люди, почитающие мою старость и уважающие горе человека, разлученного с братом. Они помогут. Но надо спешить, — подчеркнул Тачбахш-хан. — Когда стемнеет, трудно переходить горы. А ваше состояние я понимаю — легко ли ждать, когда любимый брат находится почти рядом!

— Да, — сказал Махтумкули, — вы правы: это не легко. Подождите меня здесь, не уходите никуда. Я скоро вернусь.

Поэт торопливо вышел, чтобы поделиться приятной новостью с Атаназаром.

Осторожность все-таки не совсем покинула Адна-сердара, и занять Куня-Калу он послал Атаназара, дав ему половину всадников. Сам же с остальными джигитами несколько поотстал, создавая резерв на случай внезапного нападения врага или для обеспечения отхода отряда Атаназара, если окажется, что пленные кизылбаши сказали неправду.

Когда от Атаназара пришла весть, что крепость занята и никого в ней нет, кроме нескольких стариков, Адна-сердар принял решение: не задерживаясь на ночевку, сходу атаковать Шатырбека. Тогда, в споре с Махтумкули со старейшинами, он настоял на своем, хотя и чувствовал, что они правы. Сейчас с ним никто не спорил, и он мог вполне трезво взвесить обстановку.

Ни пленных, ни богатой добычи в Куня-Кале не было, — этого и надо было ожидать. Увиденных кизылбашами аульчан тоже не обнаружили. Поэтому сердар сразу же, не дав коням передохнуть, направился к крепости Шатырбека — стремительный удар сулил легкую победу и богатую добычу.

До наступления сумерек решено было миновать переход Чилингли и таким образом оставить за спиной самую трудную и опасную часть пути.

Недавно прошедший дождь увлажнил землю, и звуки конских копыт гасли, едва успев родиться. Только хлопотливо бормотала речушка да под случайными порывами ветра глухо шумели деревья. В многочисленных дуплах старых деревьев нашли себе приют разнообразные насекомые. Но птиц на ветвях не было, а сами ветви — безлистые, выбеленные солнцем, — напоминали обглоданные кости. Зато молодые деревья стояли зеленые, не сдающиеся осени.

Всадники объехали стороной громадное ореховое дерево, лежащее поперек дороги. Когда-то под его тенистыми ветвями отдыхали путники. На это указывали темные пятна от костра. Были ли это мирные жители, собиравшие сушняк для домашнего очага, или ловкие торговцы контрабандным товаром, или собравшиеся на грабеж разбойники, — дерево всем давало приют. Оно долго жило, много видело, и устало от виденного, прилегло отдохнуть, как старый богатырь, уснувший на полпути к дому, — только сон его был непробуден.

Взглянув на солнце, Адна-сердар приказал сделать короткий привал: к Чилинги уже подошли, нужно было подождать всадников Атаназара.

Крепость спала. Казалось, мир и покой царили вокруг. Но нет, обманчива коварная тишина ночи. Где-то готовилась месть. Где-то затаилось недоброе ожидание. Где-то в муках и унижении, в бессильных проклятиях безжалостной судьбе билось женское тело. И смерть не так уж далеко была от спящих и бодрствующих…

Джерен было не до сна. Скорчившись в своем углу, сжавшись в комочек, она смотрела на желтый квадратик окна. Мысли ее, презрев запоры, стражу и расстояние, были далеко, в Хаджиговшане. Услужливо приготовленная пуховая постель казалась Джерен иглами, готовыми свирепо вонзиться в ее тело, как только она поддастся искушению.

Она поднялась, бесшумно ступая босыми ногами, подошла к окну и долго всматривалась в глубину звездного неба. Потом перевела взгляд на высокую крепостную стену, ярко освещенную луной, пробежала глазами по молчаливому ряду домов.

Откуда-то издалека долетел тихий и жалобный зов ная [65] , и Джерен вспомнилось родное село, отчетливо встали перед глазами места, где она, еще девочка, играла с подружками. Она закрыла глаза и снова задала вопрос, который задавала себе сегодня уже, наверно, тысячу раз: "Неужели теперь я навсегда погребена в этих проклятых стенах? Неужели та капля счастья, что упала на мои губы, — это все, что мне было предназначено в жизни?.."

Снова прозвучал най, на этот раз громче и еще жалобней. Вслед за ним грохнул выстрел, раскатилась частая дробь копыт, послышались испуганные голоса, зовущие на помощь.

Предчувствуя близкое освобождение, Джерен распахнула створки окна.

— Наши!.. Это — наши! — шептала она, вглядываясь в ночь.

Какой-то человек в большой папахе, пробиравшийся около стены дома, замер. Обнаженная сабля в его руке медленно поднималась для удара.

— Кто ты, брат мой? — крикнула Джерен, глотая слезы счастья.

Человек выпрямился:

— Я Тархан. А ты кто?

— Бегенча не видел?

— А, это ты, Джерен, — догадался Тархан и закричал куда-то в сторону: — Бегенч, ай Бегенч! Беги сюда!

Бегенч появился сразу, словно он стоял за углом дома, и Тархан, указав ему концом сабли на окно, убежал.

Джерен протянула из окна руки:

— Бегенч! Бегенч-джан!

— Джерен-джан! — отозвался Бегенч и в мгновение ока оказался в комнате. Джерен, обессиленная от пережитой внезапной радости, поникла в его объятиях.

— Не плачь, дорогая, не плачь! — гладил по его голове Бегенч. — Мы больше никогда не расстанемся!

Но Джерен только крепче прижималась к нему, боясь поверить, что это не сон.

— Найдите его! — послышался резкий голос Адна-сердара. — Все дома подряд переверните, но найдите, если он даже под землей спрятался!

Продолжая ласкать волосы Джерен, Бегенч спросил:

— Этот сын собаки был здесь?

— Кто? — не поняла Джерен.

— Шатырбек!

— А-а-а… Да, был…

Рука Бегенча дрогнула. Он отстранился и, приподняв за подбородок голову Джерен, заглянул ей в глаза — пытливо и тревожно. Джерен тихо опустила веки, подозрение Бегенча усилилось. Его охватила ревность. Хотя он никогда не видел Шатырбека, но сейчас явственно представлял себе его лицо и даже то, как Шатырбек, широко расставляя ноги, входит в комнату…

"Нет! — горячо уверял себя Бегенч. — Джерен предпочтет быть зарытой живьем в сырую землю, чем отдать свое сердце негодяю!"

Он посмотрел вокруг, словно ища подтверждения своим мыслям. Когда взгляд его упал на неразобранную постель, на висящую в углу нарядную одежду, сердце успокоилось. Было совершенно ясно, что ни до постели, ни до одежды не дотронулась Джерен. На ней было все то же платье, бархатный халат на голове, кавуши Сабыр на ногах. Разве человек, который посчитал бесчестьем сменить свою простую одежду на дорогое платье, позволит прикоснуться к своему чистому телу грязным рукам?!

Бегенч почувствовал себя виноватым перед Джерен за свои невольные подозрения.

Звякнул запор двери, и порог переступила Лейла, держа в руке маленький светильник. Она с трудом передвигала ноги. Губы ее вспухли. Оттененные синяками глаза казались черными провалами на лице. Левой рукой она придерживала разорванный ворот платья. Джерен бросилась к ней, схватила за руки.

— Лейла-джан! Выручая меня из беды, ты сама попала в беду! Негодяй! Дай бог, чтобы ему и в гробу покоя не было!