Чтение онлайн

– Дай-ка мне, кум, нашу бутылочку… нашу красоточку… я тебе налью!

– Ты уж побольше, по-солдатски!

– По-генеральски, да хоть бы и по-мертвецки, все водка! А деньги возьму, да.

– Я тебе плачу, кум, а ты мне налей.

– На шесть монет водки моему куму! Водка запенилась в тыкве.

– Пенится, потому что хорошая.

– Так и вижу, кум, торгуем мы в ихнем селении, чашку – одному, чашку – другому. Оно выгодней, чем бутылками. И главное – за наличные, как мы тут с тобой!..

– Монета к монете! Ну, кум, сейчас ты богатый, выпей последнюю и пойдем…

– Нет, пред-предпоследнюю, я еще жив…

– Ладно, перед-предпоследнюю…

– А ты мне дай на шесть монет и еще на четыре…

– Четыре?…

– Это в долг…

– Подаришь – потеряешь, одолжишь – людей насмешишь…

– Значит, на шесть. Только не скупись и на землю не лей, земля тоже пьющая, да не допьяна, а напьется – трясется. Красивое имя у тебя: Паскуаль. Веселое, как Пасха. На Пасху, наверное, родился, потому и назвали.

Теперь бутыль приходилось переворачивать донышком вверх, Револорио плохо видел, куда льет, а Гойо никак не мог толком подставить свою тыкву под горлышко и водил ею туда-сюда.

– Н-не туда! – восклицал он смеясь и пуская пузыри. – Про-мах-нулся!

Он сплюнул и отер всей ладонью рот, чуть губы не оторвал, чуть не оторвал и губы, и зубы, и щеки. До самых ушей отер.

– Только бы земля не тряслась, – ворчал Револорио. – Подставь-ка поровнее…

– А ты прямо в рот лей. Куда льешь, кум, тыква моя не на земле… Ты что, нарочно? Обидеть хочешь?… Ме-ня… ня… ме…

– Ну вот, кум! Попал.

Водка темным водопадом хлынула в тыкву и расплескалась.

– Кровь проливаешь, кум, чистую прибыль губишь!

– Что нам прибыль, что убыль! Пальцы обсоси. Рука у меня дрожит чего-то.

Револорио с трудом поставил бутыль, а Двуутробец обсосал пальцы, подлизал все вокруг и протянул гыкву снова.

– Перевернем бутылочку, кум?

– Пере-вере-нем…

– Как ты велишь…

– Сперва я тебе дам шесть монет. – сказал Револорио. – На, бери, а то не поверишь.

– Всем верить – но миру пойдешь.

– Бабушка моя Паскуала всегда говорила: «Живи, как живется, и жив будешь».

– Какие у вас имена пасхальные, веселые…

– Матушку окрестили в честь Марии Скорбящей!

– Зерно, она же мать. За матушку твою, я угощаю, вот тебе деньги!

– И я за нее хочу угостить, бери шесть монеток. Заметно полегчавшая бутыль переходила из рук в руки, равно как и шесть монет. Счет вели точно.

– Я выпью, деньги даю…

– Вот тебе… раз, два, три… шесть.

– Теперь я… пять… шесть.

– Я заплатил, а ты не налил…

– Значит, шесть тебе и шесть мне…

Кумовья глядели друг на друга и не верили своим глазам. Кум Двуутробец не верил, что перед ним кум Паскуаль, а Паскуаль не верил, что перед ним Двуутробец. Если бы они в это вникли, они бы разобрались, но куму Паскуалю, в сущности, было все равно. Он глядел на кума Гойо, трогал его и не мог понять, как же это он рядом, когда он далеко, еле виден, в голых песчаных горах, гДе лежит селение, еле виден в горах, среди выжженной травы, сверкавшей в лучах заката, словно раскаленный котел, только скалы белели тощими призраками, и там, за ними, за эквалиптами и гомоном, было селение Святого Креста.

Кумовья шли кто где, иногда натыкаясь друг на друга, шляпы У них сбились на затылок вроде сияния, волосы падали на лицо ветвями плакучей ивы, а губы раздвигались в бессмысленной улыбке. Кумовья собирались торговать водкой, только в бутыли немного осталось, судя и по весу и по слабому плеску, раздававшемуся за спиной у Паскуаля, когда он спотыкался.

Гойо Йик натянул шляпу на лоб, на глаза, чуть ли не на нос, чтобы вернуть слепоту, но не поэтому он вдруг перестал выписывать вензеля. В своих прежних владениях – в царстве осязания и слуха – он встретил Марию Текун. «Как живешь?» – сказала она, и он ответил: «Хорошо, а ты?…» – «Что тут бродишь?» – «Водку продаю, с одним знакомым, мы с ним покумились. Дело завел». – «Много выручишь?» – «Да, – признался он, – кое-что будет…»

Паскуаль дернул его за полу (он упал лицом вверх) и подошел к нему, звеня бутылью, чтобы снять с него шляпу.

– С ума сошел, кум, чего с женой говоришь?

– Не трогай меня, кум, я ее вижу, а еще про детей не спросил!

– Нехорошо с живыми говорить, когда их нету, они тогда тощают и кости у них куда-то растворяются…

– Да тут она, при мне! Ладно, спугнул ты мой сон, дай еще лекарства. Вот, я все ясно вижу: тут – ты, а тут – я, и хочется мне выпить.

– Не пугал я твоего сна, кум, ты не спал, просто говорил, как во сне. Допился…

Револорио упал ничком, бутыль покатилась. Двуутрубец скреб землю не в силах встать.

– Черт те что, – жаловался Гойо Йик, – как же мы будем дело делать? Как будем дело… дело… тьфу… Мы бы разбогатели, верно, кум? А у нас… водки нет… нету водки… зато выручка при нас, мы же за деньги продавали… Выну – сосчитаю. Все по шесть монет да по шесть монет, это много будет… У нас с тобой в карманах… Выну – сосчитаю, сосчитаемся, ты мне мое отдай, мы ком-пань-оны… Дело у нас шло неплохо, дело… шло… это… тьфу… хуже нет, когда худо… хуже худого нет… которое хуже, то и хуже… хуже худшего… а хуже всего, что мы с тобой всю бутыль выпили… выпили… дело загубили…

Револорио храпел.

– Где-де-де… водка, кум? – вопрошал Двуутробец. – Пили мы, платили, значит, при-быль при… нас… Кроме того, что мы вложили… монеток, поди, двести… За-ра-бо-тали мы… на чем?… на гнусном зелье… Монеток… триста… четы-ре-ста… пятьсот… шестьсот без тех во-сьмидесяти…

Тут явился караул из управы, чтобы забрать их за бесчинства в безлюдном месте, и позвал двух полицейских, чтобы выяснить дело с водкой.

Караул состоял из девяти индейцев в белом, с большими мачете, в поношенных широкополых шляпах и ярких – красных и синих кушаках. Когда они поднимали пьяных, темные руки и ноги торчали, как чужие, из белых штанин и рукавов; когда говорили – зубы сверкали, как лезвия мачете.

Коротышки полицейские нюхали бутыль, от нее пахло шоколадом. Кроме запаха, в ней не осталось ничего. Стражи порядка вздыхали, облизывались, потирали руками брюхо, но поживиться не могли.

Двуутробец, кажется, благодарил за услуги – какие счеты, люди свои!.. – только нельзя ли полегче… голова у него упала вниз… закинулась назад… склонилась вправо… влево… моталась туда-сюда, то метя волосами по груди, то с хрустом ломая шею. Уши у него были в крови, жилы на лбу вздулись.

Индейцы волокли его за руки, он бороздил ногами землю, а кума, бутыль и две шляпы они несли, и шляпы казались белыми тенями их черных голов.