Чтение онлайн

— Ты что, Маша? — спросила её в смущении Даша.

— Ничего, — пожала та плечами. — А знаешь, Даша, вы здорово похожи на жениха и невесту.

— Вот побьём немчуру, -— заговорил дед Петро, — и всамделишную свадьбу сыграем. Жениха вот подыщем.

Ропатийский повернул к нему своё бледное вытянутое лицо, нахмурился.

— А меня, значит, по шапке?

Даша хмыкнула и отвернулась.

Макей без стука вошёл в квартиру бабки Лявонихи. Еще в сенях на него пахнуло чем-то терпким — не то богородской травой, не то плохонькими духами. Через прищур своих острых глаз он вмиг оглядел всю неприхотливую утварь этой квартиры. В углу, у порога, стояла железная печурка, такая же, как и у них в землянках. «Видимо, все сейчас не красно живут». Вдоль стены, оклеенной обоями голубого цвета с красными букетами, стояла простая железная облезлая койка, покрытая зелёным байковым одеялом. Впереди, перед небольшим оконцем, —столик. За ним спиной к Макею сидела девушка и что-то, видимо, писала. На ней была белая, простого полотна кофточка, расшитая белорусским узором: красными и чёрными вавилонами с квадратами и крестиками в середине.. Волосы её прохватывал яркий солнечный луч и они светились золотистым сиянием. «Как тогда, при расставании», — пронеслось в голове Макея, и сердце у него вдруг сильно забилось, перехватило дыхание, зашумело в ушах. Он громко кашлянул. Девушка вздрогнула, сгрудила рукой то, что писала, и быстро обернулась. В голубых глазах её светился ужас, лицо было бледно. В дверях стоял высокий улыбающийся человек в широком сером плаще и в соломенной шляпе. Чёрные усики по–монгольски спускались вниз. Трудно было бы узнать в нём прежнего Макея, и всё же она сразу узнала его.

— Миша! — как стон вырвалось у неё{Мишей звала Броня Макея.}.

Макей шагнул к девушке. И вот она в его объятиях.

Им казалось, что с их последней встречи прошло страшно много времени. Ведь это было тогда, когда они свободно могли ходить куда хотели, делали то, что им было по душе, и весело пели свои любимые песни. Но это было давно–давно, было словно во сне. А немцы здесь как будто всегда были. Как это верно: счастливое время часы торопит, а тяжелое — останавливает их. Они смотрели друг на друга влюбленными и в то же время изучающими глазами и удивлялись, не видя друг в друге разительных перемен; Правда, у Макея над верхней губой жирным мазком сажи чернели небольшие вислые усики. Это делало его более взрослым и немного чужим. «Ну, зачем он так?» Сама Броня почти не изменилась, разве только чуть–чуть похудела, да в её лице от пере: несённых ею лишений были видны следы ранней возмужалости. «Выросла девочка», — подумал Макей, а вслух шутя сказал:

— Старушка ты моя.

— Что, я правда постарела? Да? —встрепенулась Броня.

Макей распахнул серый плащ, достал из-под полы искусно спрятанную французскую кавалерийскую винтовку высотой не больше метра и поставил её в угол. Они сели на старую дубовую скамейку, приставленную к стене. Макей взял обе руки девушки в свои руки и устремил на неё ласковый взгляд. Броня опустила голову и мягкий румянец проступил у неё на щеках: тепло ей было под этим взглядом! Они оба молчали. Она была подавлена радостью встречи, а он — предстоящей разлукой. Вскоре и она почувствовала, что Макей не за ней пришёл в Кличев.

Невольный вздох вырвался у неё из груди, она взглянула на Макея, и он отвел свои глаза в сторону. Сердце упало у неё, когда она увидела вдруг посуровевший профиль своего возлюбленного. Видно Макей не думает взять её с собой. Она спросила его об этом, о, н замялся и она вдруг заплакала. Что-то старчески скорбное было в это время в её бледном исхудалом лице с ранней морщинкой около губ. Она плакала, вздрагивая всем телом, комкая в руках платочек. Макей, стиснув челюсти, угрюмо молчал. Устремив куда-то остановившийся взгляд своих серых глаз, он бессознательно гладил пышные золотистые волосы девушки, чувствуя, что теряет самообладание. Как ей сказать, что она снова должна остаться здесь беззащитная и одинокая среди врагов под вечной угрозой смерти или оскорбления. Притягательная сила красоты этой девушки, трогательная юность её уже таят в себе неисчислимые для неё бедствия. Макей сильнее прижимал вздрагивающую девушку, словно хотел защитить её от грядущих несчастий. Мало–помалу Броня успокоилась. Макей посадил её на жёсткую кровать, присел рядом, с нею.

— Какая ты у меня плакса. А я и не знал.

Слабая улыбка тронула её порозовевшие губы. Утерев платком слёзы, она прислонилась к Макею, положив ему на плечо голову.

— Мне тяжело, Миша. Значит, ты не за мной пришёл?

Макей молчал. У него не поворачивался язык сказать, что нет, что это он по пути к ней забежал, выполняя задание командования.

За окном раздался продолжительный свист. Макей посмотрел на девушку.

— Кто это свистит так? Ты здесь не один?

Макей коротко рассказал ей, как они сюда приехали.

— Так это вы пронеслись на тройках с бубенцами?

Макей, улыбаясь, кивнул головой:

— Мы.

— И Дашок здесь! Господи! Как я хочу её видеть. Всё такая же толстуха? И губы красные–красные? Я помню.

— Что ей сделается. Лесной воздух полезен ей. Толстеет.

— И Ломовцев Даня всё также вздыхает по ней?

Макей нахмурился, вспомнив и мрачную решимость Ломовцева, с какой он собирался, когда шли на Дзержинск, и улыбающееся лицо парторга Ивана Егоровича Пархомца.

— О вздыхателях её не знаю. В партизанах за это у нас ругают, говорят, не положено.

Макей посмотрел на ходики.

— Дьявольски бежит время.

У Брони заныло сердце. «Ужели уйдёт и не возьмёт меня?» Она попробовала улыбнуться.

— Сразу видать несчастных—на часы посматривают.

— Счастья немного, но боремся за счастье. Ты-то как здесь живёшь? Как тут?

Девушка задумалась, чёрные тонкие брови сошлись, образовав вертикальную складку над переносьем. Глаза затуманились, увлажнились.

— Ты знаешь, Миша, — сказал она дрогнувшим голосом. — Папа… — она с шумом проглотила слюну, — папа погиб. Бабка Лявониха тоже погибла.

Всхлипывая, она рассказала, как пошла искать могилу отца и как её схватили на Кличевских посёлках.

А потом — Макарчук, допросы, чёрный полицай, «Ундервуд»…

Макей, выслушав её рассказ, не удержался от вздоха.

— Миша! Ты возьмёшь меня с собой?

В глазах девушки было столько муки и мольбы, что у Макея дрогнуло сердце и он чуть было не сказал ей «да». Но это была только одна минута слабости.

— Ты молчишь? Ты разлюбил меня? — спрашивала она. — Но спаси меня ради старой дружбы.

Она схватила за руки Макея, порывисто прижалась к нему. На дне её чёрных зрачков вдруг затеплился тот известный лишь одному Макею огонёк, который всегда приводил его в волнение. Голова у него пошла кругом. Но на страже неусыпно стояла мысль, внушённая ему комиссаром Сырцовым: «Есть ли время сейчас для любви, когда в сердце одна злоба и ненависть? Любовь помешает делу». Но, как известно, алчная до любви юность глуха к голосу холодного рассудка.

Перед его глазами маняще порхала красная бабочка губ любимой девушки и он всё силился их поймать своим ртом. В это время красная бабочка вдруг сама прильнула к его губам и обожгла его своим дыханием. Расслабленное тело девушки горело в его руках, и вся она стала такой близкой и доступной.

— Броня! — шептал Макей, зарыв своё лицо в струившееся золото её волос.

Броне было хорошо и от прикосновения этих сильных рук и от сознания, что скоро она уедет отсюда, из этого ада, от этого ужаса.

— Я не могу здесь больше, — простонала она.

За окном раздался продолжительный свист. Точно сбрасывая с себя страшное оцепенение, Макей вскочил.

— Ты куда? — задрожала Броня.

— Мне пора.

— А я? А меня? Ты меня…

Как сказать человеку, очутившемуся в берлоге лицом к лицу с диким разъярившимся зверем, как сказать ему, чтобы он жил там? «Какими словами об этом сказать?» — думал Макей с тоской, гладя голову плачущей девушки.

— Мне пора, — повторил он ледяным тоном и отстранил легонько девушку.

Броня сидела на кровати, опустив голову.

— Я не могу тебя взять. Ты нам здесь нужнее. Ты нам и дальше должна давать о них, об их делах сведения. Жди, мы скоро придём.

Броня быстро встала, устремив на Макея рассеянный взгляд.

— Вот тебе на память от меня, — продолжал Макей и протянул к ней маленькую, почти игрушечную винтовку французского образца.

Броня судорожно стиснула в дрожащей руке маленькое, блестевшее жёлтым лаком оружие.