Чтение онлайн

Цирк вошёл в мою жизнь сразу после переезда в Киев. Не помню, бывал ли я в цирке в Белой Церкви, хотя наверняка к нам приезжали циркачи и давали представления на Базарной площади. Однако то ли эти представления были слишком редкими, то ли меня не пускали на них смотреть, но я их совсем не помнил. Зато в Киеве мы поселились прямо напротив площади, на которой находился Киевский цирк. Это был просторный шатёр, окутанный тем специальным цирковым запахом – потрясающим запахом конюшни, пота, смешанным с запахом свежих стружек и грима. Вечерами, к этому запаху примешивался ещё и запах горелого сахара и каштанов, которые продавались зевакам перед представлениями. На меня эти запахи действовали магическим образом. Они зазывали меня внутрь и полностью поглощали всё моё внимание.

С первого же дня в Киеве я стал кружить около шапито. Денег на билеты у меня не было, и попасть в цирк я не мог, пока я не нашёл лазейку, подружившись с конюхом. Конюх, которого звали Пантелеймоном, любил отлучаться днём на пару часов, чтобы, как я потом узнал, посетить свою любовницу. Жена конюха была цирковой: многие цирковые посвящали себя делу полностью и создавали пары. Однако этот конюх умудрился найти себе пассию на стороне и улизывал к ней, пока его жена репетировала. Пантелеймон оставлял меня следить за лошадьми во время его отлучки, а взамен я получал возможность попадать на представления, на которые он проводил меня через конюшню и усаживал в тёмном углу, за оградой.

Попав на представление в первый раз, я влюбился в цирк без оглядки. Больше всего мне понравились гимнасты. Это были крепкие, бесстрашные, как мне тогда казалось, парни, с сильными мышцами. Они неслись на лошадях, вытворяли невероятные трюки, летали над головой, парили на канатах, вертелись и отжимались. Это были не просто люди, а настоящие герои. Будучи натренирован уже покойным на тот момент дедом Герше, я решил, что смогу стать таким же. Большую надежду в меня вселил самый молодой гимнаст. Это был, как я скоро выяснил, пятнадцатилетний юноша по имени Адамчик. Адамчик – не Адам, а именно Адамчик – был крепким блондином, который попал в Киев откуда-то из Польши. Многие цирковые прибились в киевский цирк после того, как разорился один из крупных польских цирков, и Адамчик был одним из них. Он стал моим кумиром. Я обожал разглядывать Адамчика перед представлениями. К тому времени Пантелеймон уже порвал со своей пассией и не нуждался в моих услугах, но я успел подружиться с некоторыми цирковыми мальчиками, и они приняли меня в свой круг. Теперь я мог ходить на репетиции и смотреть, как цирковые готовились к спектаклю. Оказалось, что репетировали цирковые почти что постоянно. К 10 утра все уже собирались на репетицию, а после представлений расходились только к полуночи. По утрам акробаты прохаживались по арене, разминаясь. Те, кто участвовал в трюках с животными, занимались ими, приводили себя в порядок. Клоуны же репетировали и отрабатывали фокусы. Тут надо сказать, что клоуны меня никогда не привлекали. Я относился к ним, да и сейчас тоже отношусь, без особой любви. И даже в детстве мне казалось, что есть в их поведении нечто непристойное. Будто это люди, которые идут на постоянный обман, на иллюзорность, в обмен на смех зрителей. Однако клоуны были, да и остаются, царями цирка. Для них всегда освобождалась лучшая часть арены, и если главный клоун был не в духе, то это отражалось на всей труппе.

Но для меня главными были акробаты. Я с нетерпением ждал их появления на арене. А потом следил за каждым их движением, пытаясь запомнить последовательность и в уме разучить каждый трюк. Идея повторить всё дома возникла сама собой. Увидев, как ловко всё делает Адамчик, я подумал, что тоже так смогу, и стал пытаться проделать те же трюки самостоятельно во дворе. Но во дворе выполнять цирковые движения было неудобно и больно – падать в грязь было куда менее приятно, чем на мягкую стружку цирковой арены. Однако я сумел отработать ходьбу на руках и специальный кувырок, заканчивающийся стойкой на руках. Я научился отжиматься, стоя на руках, и пружинисто прыгать с ветки одного из деревьев. Упражнялся я на глазах у матери, но она не обращала на меня особого внимания. Мать была постоянно занята, ведь она руководила домом.

Отца же дома не было почти что никогда. Сразу после переезда в Киев он устроился работать на леденцовой фабрике, на отличную работу, которая обеспечивала нам вполне сытное существование, что в те голодные годы было спасением. Работал отец много и время семье уделял мало. Но так как учился я всегда хорошо, то был предоставлен сам себе и ошибочно считал, что моя судьба отца мало интересовала.

В 1924 году я поступил в техникум. По бумагам, подделанным, как я уже упоминал, мне было 13, но на самом деле едва исполнилось 12.

Миша в тот год женился. Свадьбу устроили еврейскую, с хупой, с раввином, но сделано было всё втихую, чтобы не пронюхали антисемиты-соседи. Мать и отец старались не афишировать свою приверженность к религиозным традициям. Михаил женился на еврейской девушке из благополучной киевской семьи. Их сосватали – Михаил был красивым и умным, да ещё и из рода Коэнов, так что выбор у него был богатый. Мать шушукалась с соседками, наводила справки и остановилась на Саре Плессерман. Мне кажется, что матери нравилась не сама невеста, а будущая тёща Михаила. Они с матерью Сары стали неразлучны и часто сидели в саду и вместе вязали.

Невеста брата мне совсем не понравилась. Меня раздражали её выпученные коровьи глаза. Она казалась недостойной Михаила, моего умного старшего брата, которого я любил и которым восхищался. Я не понимал, как эта чужая девушка вдруг станет важнее для Михаила, чем я или родители. «Ведь она нам никто!» – думал я, разглядывая Сару. Она же не обращала на меня никакого внимания, а влюблённо держалась за Михаила и таинственно молчала. После свадьбы Михаила мать как-то притихла и успокоилась. Мне казалось, что она очень сильно переживала за своего старшего сына. Устроив же его судьбу, она перестала постоянно крутиться с местными женщинами, общаться с соседками. Как-то она подозвала меня к себе.

– Мордко!

Мать называла меня так в исключительно редких случаях. И я застыл в ожидании.

– Теперь Михаил уже живёт отдельно. Петя работает на фабрике, и ты у нас остался за старшего, – объявила мне мать.

Я кивнул, хотя для меня это известие было неожиданным. Я совсем не собирался стать старшим братом в семье и считал, что так и останусь в середине, раз кроме меня есть ещё и Пётр. Но Петя пошёл в деда Герше, он был весельчаком и кутилой, и мать никак не могла на него положиться.

– Так что вот, Мордко, мой милый мальчик, – мать погладила меня по голове и улыбнулась, – ты уж, пожалуйста, следи за Изенькой. И за Илюшенькой. Они ведь ещё маленькие совсем.

Илье было уже 9 лет, и во мне он совсем не нуждался, как я считал. Люся много учился, а в свободное время исчезал где-то в лесу. Изе же было 7 лет, и он тоже не казался мне особо маленьким. Но спорить с матерью я не хотел.

– Ты, Максик, – мать переключилась на моё общепринятое имя, и я понял, что разговор подходит к концу, – ты бери Изеньку с собой, как будешь гулять или ходить куда с ребятами. Чтобы Изя не попал в беду.

Я кивнул. Из разговора я понял, что мать устала от нас и хотела, чтобы я присматривал за Изей. И я стал брать Изю с собой в цирк. Изя был от цирка в восторге. Он и так постоянно за мной бегал, а теперь, получив официальное разрешение матери находиться рядом со мной, был счастлив. Если бы не Изя, я бы никогда не решился подойти к акробатам и попробовать свои силы. Но Изя ничего не боялся и первым подбежал к ним.

– А мой брат тоже почти что акробат, – объявил он.

Мы были на репетиции, и я хотел постоять в стороне, как обычно делал, но Изя подбежал прямо к паре в трико, которая репетировала какой-то очень заковыристый трюк.

Кто-то вздохнул. Один из репетировавших хрюкнул, а его напарник спрыгнул на землю и рассмеялся. Это был не кто иной, как мой кумир, Адамчик. Адамчик, которого я видел впервые в жизни так близко, оказался совсем невысокого роста. Я был чуть ниже его, хотя и младше на несколько лет, как потом выяснил. Однако он был широк в плечах и гораздо более мускулист. Он двинулся ко мне, и я чуть посторонился, ожидая подвоха. Однако Адамчик протянул мне руку и объявил:

– Адам Воскобойник, очень приятно.