Чтение онлайн

– Почему вы мне это говорите? Зачем он причинял себе вред?

Я колеблюсь, помня о том, что у нее на руках сотни шрамов: она столько раз наносила себе раны, однако до нее не доходит, что Алекс может следовать ее примеру. И тут, словно читая мои мысли, Синди проводит ладонью по предплечью другой руки, на котором солнечный свет заливает серебристые реки шрамов.

– А если он говорит правду? – спрашивает она, и ее губы дрожат. – Я хочу сказать, Алекс не стал бы этого делать. Зачем? Он такой талантливый, и умный, и храбрее меня. – Она поднимает на меня глаза. – Он не стал бы этого делать.

– Если Алекс видел, как вы вредите себе, велика вероятность, что он поступит так же.

Мои слова носятся по палате, эхом отражаясь от стен. С губ срывается долгий, отчаянный крик. Мне требуется секунда или две, чтобы сообразить, почему кричит Синди: она никогда, никогда не задумывалась над тем, как отражаются на Алексе ее самоповреждения.

Я иду к столику, чтобы взять коробку бумажных салфеток. Она достает одну дрожащей рукой и подносит к глазам.

– Позвольте мне повидаться с ним.

Алекса привезли в клинику в тот же день. Я спросила Синди, не станет ли она возражать, если я останусь и понаблюдаю, как они будут проводить время вместе. Я ожидала, что она поинтересуется зачем, но, похоже, моя фраза о возможных самоповреждениях Алекса вышибла из нее все возражения. Мне хотелось сделать все возможное, чтобы получить сведения, необходимые для ответа на самые важные на текущий момент вопросы: есть ли связь между Руэном и Синди? Или между Руэном и отцом Алекса? Связана ли эта галлюцинация Алекса – и, если на то пошло, его состояние – с каким-то инцидентом в прошлом?

Здание взрослого психиатрического отделения располагается на одной территории с Макнайс-Хаусом и окружено широкой зеленой лужайкой с клумбами, на которых высажены яркие цветы. От внешнего мира оно отгорожено высокими елями и теплицами с растениями в горшках и кадках и овощами. Их выращивают пациенты. Одна из медсестер предложила Алексу и Синди прогулку на свежем воздухе – намекая, что я обеспечу необходимое медицинское сопровождение, так что я взяла три куртки и зонт, на случай, если тяжелые серые облака прольются дождем, – и выпроводила нас за дверь. Синди хотелось показать Алексу плоды своих трудов на занятиях по садовой терапии, поэтому мы направились к теплицам.

Я позволила Алексу и Синди идти чуть впереди, отметив, как мальчик ведет мать под руку. Много раз он клал голову ей на плечо. Чувствовалось, что эти двое искренне привязаны друг к другу и отношения у них добрые и доверительные: Алекс щекотал Синди, заставляя ее смеяться, а та, вырываясь, стучала его по голове, но осторожно, чтобы не причинить боль. Они были почти одного роста, хотя Синди на его фоне казалась тростинкой, косточки на ее лодыжках и запястьях выпирали белыми кнопками. Я обратила внимание, что походка у них одинаковая.

Мы добрались до одной теплицы, заполненной помидорными побегами и подвешенными к потолку корзинами, в которых росли лобелии. Алекс и Синди остановились около унитаза, который кто-то наполнил ярко-желтыми нарциссами. Синди помахала мне рукой, предлагая присоединиться к ним.

– Я выиграла приз, – сообщила она. Ее лицо сияло. – Впервые в жизни.

– Где ты добыла унитаз, мама? – спросил Алекс, оглядывающий разбитую заднюю часть унитаза и удивленный его полным несоответствием другим цветочным горшкам.

– Неважно, Алекс, – ответила Синди, посмотрев на меня. И я понимала, что она жаждет поделиться своим достижением. – Вы умная, правда? Можете объяснить, что я сделала?

Я оглядела это произведение искусства, обратила внимание на бессистемное расположение нарциссов в компосте, хотя плотность стеблей и яркость цветков свидетельствовали о том, что за цветами тщательно ухаживали. Хороший признак. Заметила я и слово «надежда», которое она написала на ободе унитаза.

– Что ж, вы выразили этим важную мысль. – Я подмигнула Алексу. – Даже находясь в канаве, можно стать чем-то прекрасным.

Синди радостно вскрикнула:

– Видишь, Алекс? Я же говорила тебе, что она умная. Нарциссы символизируют надежду. Я подумала, что посадить их в унитаз будет поэтично. Их вырвали, а мне не хотелось, чтобы такую красоту отправили на помойку.

На лице Алекса отражалось отвращение.

– Но это же унитаз, мама. Это противно.

Когда мы направились к зданию психиатрического отделения, Синди обняла Алекса за плечи и наклонилась к его голове, а он обнимал ее за талию обеими руками. Оба шагали все медленнее, и в какой-то момент, чтобы не врезаться в них, мне пришлось притворяться, будто достаю из туфли попавший туда камешек.

Когда мы подходили к боковому входу, я поняла, что сейчас хлынет дождь. Темно-серое небо вдруг надвинулось, поднявшийся ветер разом вырвал маленькие белые цветочки, которые я собрала в траве, из моей руки, будто кто-то ударил по ней. Я уже собралась крикнуть Алексу и Синди, что пора идти в здание, когда случилось нечто странное. Я обнаружила, что их нет, как нет и входа в здание психиатрического отделения, и деревьев, и теплиц, и высокой травы, по которой я шла. Несколько секунд я тупо стояла в темном вакууме, перебирая логичные причины. Туман? Помутнение сознания?

В тот момент, когда я повернулась, чтобы отыскать Алекса и Синди, передо мной полыхнула вспышка белого света, такая яркая, что я отпрянула, ослепнув на несколько секунд. Когда зрение вернулось ко мне, туман рассеялся. Алекс и Синди шли впереди, направляясь к двери. Облака посветлели и поднялись выше, я стояла на зеленой лужайке, деревья замерли на прежних местах. Произошедшее потрясло меня, я не могла объяснить, как такое могло произойти. Спросила Алекса и Синди, не видели ли они вспышку белого света, но они лишь недоуменно пожала плечами. По пути в Макнайс-Хаус я не находила себе места, была как на иголках.

Я отменила встречу с Гарольдом, Урсулой и Майклом, поехала домой и проспала девять часов. Моя голова, решила я, взбунтовалась из-за слишком редких встреч с подушкой.

Дорогой дневник!

Сандвич заходит в бар и говорит: «Пинту «Гиннесса», пожалуйста». Бармен отвечает: «Извините, у нас еду не обслуживают» [18] .