Чтение онлайн

На новом месте меня интересовала не школа, не комната в доме, которая стала моей собственной, а конюшня, построенная сзади дома. Отец позволил мне устроить стойло чуть меньше остальных для пони. Я надеялся и молил бога, а сестра моя Лусчитала, что, возможно, к Рождеству я получу пони. Я же заметил, что там было ещё три стойла и ни одной лошади. Я сказал ей об этом, чтобы она дала мне ответ.

Но она не смогла. Когда же по этому поводу прощупали отца, то тот сказал, что когда-нибудь у нас будут и лошади, и корова, а тем временем конюшня лишь увеличивает стоимость дома. "Когда-нибудь" очень больно воспринимается мальчиком, который живёт лишь сиюминутным ощущением и знает только его.

Сестрёнки, чтобы утешить меня, говорили, что вскоре наступит Родждество, но Рождество приходит всегда, взрослые всегда говорят о нём и спрашивают, что вам подарить, а потом дарят вам то, что имсамим хочется. Хотя все знали, чего я хочу, я снова и снова говорил им об этом. Мама знала, что каждый вечер я сообщаю об этом и богу. Мне хотелось иметь пони, и чтобы они поняли это наверняка, я заявил, что не хочу ничего другого.

– Ничего, кроме пони?
– переспросил отец.

– Ничего, - ответил я.

– Даже высокие сапоги?

Как мне было тяжело. Мне хотелось иметь и сапоги, но я настаивал на пони.

– Нет, даже сапоги.

– Даже конфет? Ведь надо же чем-нибудь наполнить тебе чулок, Санта Клаус не может ведь запихать тебе пони в чулок.

Да, верно, он не мог также спустить пони вниз по дымовой трубе. Но нет.

– Я хочу только пони, - сказал я.
– Если мне нельзя иметь пони, то не дарите мне ничего, ничего.

Теперь я стал сам присматривать себе такого пони, какого мне хотелось, я ходил в конюшни, где продавались лошади, спрашивал у наездников, и видел нескольких, которые подошли бы. Отец позволил мне "опробовать" их. Я перепробовал так много пони, что быстро научился сидеть на лошади. Я выбрал нескольких, но отец всегда находил у них какие-нибудь недостатки. Я просто отчаялся. Когда подходило Рождество, я уже совсем потерял надежду и в сочельник вывесил свой чулок рядом с чулками сестёр, которых, кстати, у меня было уже три. Я не упоминал о них раньше и о том, как они появлялись, ибо, как вы понимаете, они были девочки, а девочки, маленькие девочки в моей мужской жизни не значили ничего. Они тоже не обращали на меня внимания, они были так счастливы в тот сочельник, что и я тоже в какой-то мере заразился их весельем.

Я всё размышлял, что же получу, вывесил самый большой из бывших у меня чулков, и все мы неохотно отправились в постель, чтобы выждать до утра. Нет, не спать, по крайней мере, не сразу. Нам сказали, что нужно не только сразу же заснуть,но и нельзя просыпаться раньше семи тридцати поутру, а если проснёмся, то нельзя идти к камину на Рождество. Просто невозможно.

В ту ночь мы всё-таки спали, но проснулись в шесть утра. Мы лежали в постелях и через открытые двери рассуждали, следует ли нам выждать, ну скажем, до половины седьмого. Затем рванули. Не помню, кто был первым, но вдруг все бросились. Все мы не послушались, и бросились наперегонки, чтобы добраться первым до камина в гостиной на первом этаже. Подарки были на месте, всевозможные чудесные вещи, кучи разных подарков; только, когда я разобрал ворох, увидел, что мой чулок пустой, он сиротливо висел на месте, в нем не было ничего, и под ним тоже, и вокруг...ничего. Сестры стали на колени каждая перед своей кучей подарков, они взвизгивали от восторга, затем подняли глаза и увидели, что я стою один в ночной рубашке, и у меня ничего нет. Они оставили свои подарки, подошли ко мне и стали осматривать вместе со мной пустое место. Ничего. Они ощупали мой чулок: ничего.

Не помню, плакал ли я в то время, но сёстры мои плакали. Они побежали со мной обратно в постель, и там мы все плакали до тех пор, пока я не рассердился. И это в какой-то степени помогло. Я встал, оделся, и прогнав сестёр прочь, пошёл один во двор, вошёл в стойло, и там, совсем один, зарыдал. Немного спустя ко мне вышла мать, и обнаружив меня в стойле у пони, попыталась успокоить меня. Но я слышал, что снаружи стоит отец, он вышел вместе с ней и они о чем-то сердито спорили. Она всё успокаивала меня, умоляла пойти завтракать. Я же не мог, мне не хотелось ни утешений, ни завтрака. Она оставила меня и ушла в дом, о чём-то сердито толкуя отцу.

Не знаю, как уж у них там прошёл завтрак. Сёстры сказали, что это было "ужасно".

Им было стыдно радоваться своим игрушкам. Они пришли ко мне, а я нагрубил им.

Убежал от них прочь. Обошёл вокруг дома, сел на ступеньках крыльца, и выплакавшись, просто страдал. Меня обманули, меня обидели, я и сейчас чувствую то, что чувствовал тогда, и уверен, если бы на сердце можно было видеть раны, что на моём сердце найдётся шрам от того ужасного рождественского утра. А отец,любитель подшутить, наверняка, тоже расстроился. Я видел, что он посматривает в окно. То ли он подсматривал за мной, то ли ещё за чем-то в течение часа-другого, осторожно отодвигая занавеску, чтобы я не заметил, но я всё-таки разглядел его лицо, и до сих пор помню тревогу на нём, обеспокоенное нетерпение.

А позже, не помню уж сколько прошло времени, наверняка час или два, агония моя достигла предела при виде человека, ехавшего по улице на пони, пони с новёхоньким седлом. Такого великолепного седла я ещё не видал, и оно было мальчиковое, ноги всадника не были в стременах, они были слишком длиннымидля них. Упряжь была совершенной, мечты мои сбылись, молитвы услышаны. Прекрасная новая уздечка, с лёгким подгубным ремешком и мундштуком. А пони! Когда он подъехал ближе, я разглядел, что пони был в действительности небольшим конём, то что мы называем индейский пони, гнедой, с черной гривой и хвостом, одна нога была белой и на лбу была белая звёздочка. Да за такого коня я отдал бы всё, что угодно, простил бы всё.

Но всадник, со всклокоченной шевелюрой, синяком под глазом и царапиной на щеке, подъехал, читая номера домов, и когда мои мечты, мои несбыточные мечты, воспарили, посмотрел на нашу дверь и проехал мимо, вместе с пони, седлом и уздечкой. Это уж было слишком. Я завалился на ступеньках и, хоть уже выплакался раньше, разревелся так, что просто утопал в слезах, когда вдруг услышал его голос.

– Послушай-ка, паренёк, - сказал он, - ты, случаем, не знаешь мальчика по имени Лэнни Стеффенс?

Я поднял голову. Это был тот человек на пони, он вернулся назад и стоял рядом с нашей конюшней.

– Да, - всхлипнул я сквозь слёзы.
– Это я.

– Ну, - сказал он, - тогда это твой конь. Я уж тут искал тебя и твой номер дома.

Что же вы не повесите номер так, чтобы его было видно?

– Слезайте, - вскрикнул я, выбегая к нему.

Он продолжал что-то говорить о том, что "должен был появиться здесь в семь часов, что ему велели привести клячу сюда, привязать её у крыльца и оставить её тебе. Но, черт побери, я напился,... подрался... попал в больницу, и ..."

– Слезайте, - повторил я.

Он слез и подсадил меня в седло. Хотел было приладить мне стремена, но я не давал ему. Мне хотелось проехаться.

– Что с тобой?
– сердито спросил он.
– Отчего ты плачешь? Тебе что, не нравится лошадь? Да это прекрасная лошадка. Я её давно знаю. Она отлично сторожит скот, сама его водит.

Я его почти не слышал, мне так не терпелось, но он настаивал. Он подтянул стремена, и затем, наконец-то, я медленно поехал прочь шагом, такой счастливый, такой взволнованный, что почти не соображал, что же со мной делается. Я не оглядывался на дом, на того человека, а поехал по улице, разглядывая всё сразу:

уздечку, длинную гриву пони, тиснёное кожаное седло. Никогда ещё я не видел ничего такого красивого. И моё! Я собирался проехать мимо дома мисс Кей. Но тут заметил на луке седла какие-то пятна вроде капель дождя, повернул и поехал домой, но не к самому дому, а в конюшню. А там уже собралась вся семья: отец, мать, сестры, они все так переживали за меня, такие теперь счастливые. Они привели в порядок все принадлежности моей новой профессии: попоны, скребок, щетку, вилы, всё, и на сеновале даже было сено.