Мальчик – отец мужчины
Шрифт:
Популярный молодежный писатель Антон Соя опубликовал в 2008 г. роман «ЭмоБой». Герой этой книги 18-летний студент спортивного вуза Егор Трушин интересуется штангой больше, чем эмоциями, но, ожидая свою девушку Кити с концерта, он оказывается свидетелем флэшмоба, устроенного ненавистниками эмо. Пытаясь защитить единомышленников своей подруги, Егор ввязывается в драку и погибает, после чего оказывается в Эмомире, созданном подсознанием Кити. В этом мире Егор становится Эгором, приобретает сверхчеловеческое могущество, а по ночам вселяется в сны своих обидчиков.
В отличие от большинства подростковых субкультур, эмо не принимают мужского шовинизма, мальчики и девочки у них выглядят равноценными. Для них важнее индивидуальные различия.
Для многих эмобоев, как и для обычных боев, философия особого интереса не представляет.
«Мне 13! Звать Егор, живу в Питере!!! Ищу девушку».
Поскольку подростковые субкультуры враждуют друг с другом, эмо противостоят антиэмо, по словам которых эмо – «малолетки, которые помешаны на проявлении эмоций, плаче и обращении на себя внимания», «сопливят и режут вены». Для антиэмо характерно следующее, взятое из Интернета, стихотворение:
Эмобой – мой враг
Кто такие эмобой?Это дети-пидарки:чёлки чёрные и боты,шириною в две ноги.Ебанутые тоннели,Пидарасские значки,Ненавижу эмобоев,Если ты такой – умри.Эмокультура часто подвергается критике за то, что она пропагандирует депрессию и подростковые самоубийства.
В начале 2008 г. в прессе появились сведения, что ФСБ намерена бороться с распространением эмо. 2 июня 2008 г. в Госдуме состоялись парламентские слушания, на которых обсуждалась «Концепция государственной политики в области духовно-нравственного воспитания детей в РФ и защиты их нравственности». Особую нетерпимость разработчики концепции проявили к эмо и готам, приравняв их по степени общественной опасности к скинхедам, футбольным фанатам, нацболам и антифашистам. Законопроект был встречен СМИ с иронией. По выражению Елены Омельченко, «это прямое проявление социального страха или фобии перед стремлением молодежи к инаковости, прежде всего стилистической, за которой видится опасность развития других форм мысли, которые могут быть потенциально опасны для проводимой идеологии» (Омельченко, 2009). Точнее всего оценил очередной парламентский цирк Дмитрий Быков в стихотворении «Эмобой»:
«Какая проклятая это работа – в парламент играть неподвижно и немо, ни разу не видев реального гота и толком не зная, как выглядит эмо! Вот так же, я помню, в советское время, в последнем припадке, в бессмысленном хрипе, бороться взялись с неформалами всеми, и главной опасностью сделались хиппи. Они населенью желали добра ведь, никто не видал безобидней народца, но было в стране ничего не поправить, а надо же было хоть с чем-то бороться! Вот так и сегодня: и рейтинг вознесся, и бабки текут, и безмолвствует паства, и больше в стране ни за что не возьмешься: все либо бессмысленно, либо опасно. На фоне того шоколадного крема, которым нас медиа кормят до рвоты, – остались одни непокорные эмо да в черную кожу одетые готы».
Пока одни представители правящей партии думают, как бы запретить молодежные субкультуры, другие проводят с ними семинары и устанавливают контакты, памятуя, что «2009 год объявлен Годом молодежи и сумма средств, выделяемая на молодежную политику, увеличивается в разы». Кому же, как не партии власти, осваивать деньги?
Анализ изменчивых мальчишеских субкультур выходит за рамки моих задач и возможностей. Тем более что связи современных мальчиков, как и вообще детей и подростков, с социумом осуществляются не только через них. Важнейшее новое явление современной культуры – появление громадного информационного пространства, дающего продвинутому подростку доступ к самой разнообразной и важной для него информации через голову его непосредственных воспитателей и наставников. В той или иной степени так бывало и раньше, по этому поводу рефлексировали уже Платон и, более социологично, Монтескье (см. гл. 1). Однако появление сначала средств массовой информации, особенно радио и телевидения, а затем интерактивного Интернета, качественно изменило положение вещей. Кроме того что подростки получают информацию и создают свой круг общения помимо воли и через головы старших, и вообще своего ближайшего окружения, они еще и технически разбираются в новых коммуникативных технологиях значительно лучше своих «предков». В России, приобщившейся к новой коммуникативной культуре с большим историческим опозданием, эта проблема стоит особенно остро. Социологи только начинают ее осмысливать, причем используя весьма скудные имеющиеся данные (Цымбаленко, Шариков, Щеглова, 2006).
Озабоченные потерей своего влияния взрослые пытаются наверстать упущенное с помощью усиления административного контроля, но запретительная стратегия обречена на неудачу. Овладение компьютером и Интернетом сегодня во многом аналогично роли обычной грамотности в недавнем прошлом. Хотя по всем параметрам компьютерной грамотности современные дети далеко опережают поколение своих родителей, последние претендуют на сохранение социального контроля в своих руках. Несколько утрируя, можно сказать, что неграмотные люди берутся учить грамотных, что им следует читать и как они должны писать. Ничего путного из этого не выходит, грамотные подростки всегда найдут способ обойти заслоны, поставленные перед ними учителями и законодателями, да еще словят дополнительный кайф от самого факта нарушения запрета. Разумеется, законодатели тоже не дураки. Они не столько ждут от симуляции властной деятельности реальных результатов, сколько хотят «отметиться», показать пожилым избирателям, как хорошо они защищают детей, нравственность, культуру и другие вечные ценности.
Замена педагогики сотрудничества на макросоциальном уровне авторитарными методами отражается и в терминологии. Понятие массовых коммуникаций предполагает наличие интерактивного диалога. Однако в нашей стране этот термин не прижился, газеты и телевидение у нас называют средствами массовой информации, за которой нередко скрывается примитивная индоктринация и пропаганда. Сделать то же самое с Интернетом практически невозможно. Массовый уход подростков в Интернет дает им новую свободу, но одновременно порождает дополнительные риски и опасности.
В этой связи я хотел бы подчеркнуть одну из общих, родовых особенностей мальчишества, которая проявляется также в сфере политических предпочтений, – повышенную склонность мальчиков к радикализму и экстремизму.
Систематических исследований этой проблемы я не знаю, но сопоставление политических установок 1 429 московских старшеклассников ясно показывает, что мальчики склонны по всем вопросам выбирать более радикальные, «силовые», и в этом смысле экстремистские{8} решения, чем их ровесницы. Вот как это выглядит в процентах (Собкин, Федотова, 2004).
Как видно из приведенных цифр, мальчики по всем пунктам гораздо менее толерантны, чем девочки, причем разница между ними очень велика – от 1,5–2 до 12 раз. Большую терпимость, чем девочки, мальчики высказывают лишь по отношению к алкоголикам – 57,5 % против 39,1.
Нетерпимость мальчиков ко всему тому, что они осуждают и считают опасным, не является ни всеобщей, ни имманентной. Чувства вражды и ненависти ни в одном случае не превышают 30 % выборки. Как и у взрослых, мальчишеская нетерпимость и ксенофобия тесно связаны с социально-экономическими факторами, в более состоятельной и образованной среде уровень толерантности выше, чем среди обездоленных.
Существенным негативным фактором является также принадлежность подростков и юношей к этнорелигиозному большинству. Например, при опросе 2 455 учеников 8-11-х классов выяснилось, что русские православные подростки значительно менее терпимы к другим конфессиям, чем представители религиозных меньшинств. Больше половины татарских школьников и три пятых азербайджанцев приветствуют появление новых христианских церквей, но только четверть русских положительно относятся к открытию новых мечетей. В отношении к синагогам разница еще больше (Шапиро, Герасимова, 2008).
Политический экстремизм и ксенофобия не создаются мальчиками, это органическая часть российской политической культуры. Однако возраст благоприятствует радикализму. У молодежи от 18 до 29 лет экстремистские установки по многим вопросам выражены слабее, чем среди 15-17-летних, да и гендерные различия с возрастом уменьшаются (Зубок, Чупров, 2008). Впрочем, при отсутствии лонгитюдных исследований, этого нельзя утверждать с уверенностью.
Мальчишеский экстремизм, тесно связанный с идеологией гегемонной маскулинности, – серьезная социально-политическая проблема. На уровне индивидуального сознания он коренится в том, что мальчикам всегда импонирует сила, силовые решения кажутся им более мужественными, и это подкрепляет склонность к крайностям и радикализму. Такая идеология характерна для большинства мальчишеских субкультур.