Маленькая барабанщица
Шрифт:
– Да от тебя самого и узнала. Это же. малюсенький театр с маленьким залом. И орхидеи нам дарят не часто, так, по букетику раз в десять лет. а уж охотники смотреть по два спектакля сразу и вовсе наперечет! – И тут же не удержалась, спросила: – Очень скучно было, Осси? Я имею в виду спектакль, просмотреть его два раза без перерыва? Или тебе временами все-таки было интересно?
– Это был самый томительный день моей жизни, – без запинки ответил он. И тут же его суровое лицо преобразилось, расплывшись в чудесной улыбке, словно ему на секунду удалось проскользнуть между прутьями камеры, где он был заключен. – Ты, между прочим, была неподражаема. – добавил он.
На этот раз эпитет не вызвал в ней протеста.
– Разбей машину, Осси! Счастливее мне уже не бывать!
И прежде чем он успел остановить ее, она схватила его руку и крепко поцеловала костяшку большого пальца.
Дорога была прямой, но вся в выбоинах, окрестные холмы и деревья припорошила белая цементная пыль. А они были замкнуты в своем мирке, и близость других движущихся предметов делала этот мирок еще интимнее. Она была предана ему и в мыслях и в той легенде, которая творилась сейчас. Она была подругой солдата, сама учившаяся военному ремеслу.
– А теперь скажи мне вот что. Пока ты играла в "Барри-тиэтр" тебе, кроме орхидей, не дарили каких-нибудь подарков?
– Коробку, – ответила она взволнованно и сразу, даже не сумев притвориться, что думает, вспоминает.
– Расскажи, пожалуйста, какую коробку.
Этого вопроса она ждала и потому быстро состроила недовольную мину, думая, что это ему должно понравиться.
– Это был розыгрыш. Какая-то сволочь прислала мне в театр коробку. Все честь по чести, заказной бандеролью.
– В какой день это было?
– В субботу. В тот самый день, когда ты пришел на утренник и присох там в зале.
– Что было в коробке?
– Ничего. Пустая коробка от ювелира. Заказная бандероль – и ничего.
– Как странно. А надпись на бандероли? Ты изучила ее?
– Написано все было синей шариковой ручкой. Большими буквами.
– Но бандероль была заказная. Там должен значиться и отправитель.
– Неразборчивое что-то. Похоже на "Марден". Или "Хордерн". Какой-то местный отель.
– Когда ты вскрыла бандероль?
– В моей гримуборной в перерыве между спектаклями.
– Ты была одна?
– Да.
– И что ты решила?
– Решила, что кто-то мстит мне за мои политические убеждения. Такое уже случалось. Письма с грязными ругательствами: "негритянская подстилка"; "пацифистка проклятая"; "коммунистка". Вонючие хлопушки, брошенные в окно моей гримуборной. Я подумала, что коробка из той же оперы.
– Ты не связала пустую коробку с орхидеями?
– Мне понравилисьорхидеи, Осси! Мне понравился ты!
Он затормозил. Затор возле какой-то стройки. Кругом ревут грузовики. В первую секунду она подумала, что мир перевернулся и сейчас он прижмет ее к груди – так странно, так бешено вдруг забилось сердце. Но нет. Вместо этого он потянулся к кармашку на дверце и достал оттуда заказную бандероль – запечатанный конверт из плотной бумаги с чем-то твердым внутри точное повторение тою конверта. Почтовый штемпель: Ноттингем, 25 июня. На лицевой стороне синей шариковой ручкой выведено ее имя, адрес "Барри-тиэтр". Вместо адреса отправителя, как и тогда, на оборотной стороне неразборчивые каракули.
– Теперь создадим легенду, – спокойно объявил Иосифа наблюдая, как недоуменно она вертит в руках конверт. – На действительное событие накладывается вымысел.
Она сидела так близко от него, что. боясь выдать себя, промолчала.
– После сумасшедшего дня, каким он и был на самом деде, ты у себя в уборной в перерыве между двумя спектаклями. Бандероль еще не распечатана и интригует тебя. Сколько времени у тебя еще в запасе до выхода на сцену?
– Минут десять. Или даже меньше.
– Очень хорошо. Теперь вскрой конверт.
Она украдкой покосилась на него – взгляд его был устремлен вперед, к незнакомому горизонту. Она опустила глаза, повертела конверт и, сунув палец в щель, надорвала его. Коробка от ювелира, точно такая же, только поувесистей. Маленький белый незаклеенный конвертик. В нем картонная белая карточка. На карточке надпись: "Иоанне, духу свободы". И дальше: "Я потрясен. Я люблю тебя". Почерк определенно тот же. Только вместо подписи "М" крупными буквами выведено "Мишель" с уверенным росчерком в конце, как бы подчеркивающим значимость имени. Она потрясла коробку, и внутри что-то негромко и интригующе стукнуло.
– Поджилки трясутся, – пошутила она, но не смогла этим снять напряжения ни у себя, ни у него. – Открыть? А что там?
– Откуда мне знать? Поступай по собственному усмотрению.
Она приподняла крышку. В шелковом гнезде лежал тяжелый золотой браслет с синими камнями.
– Боже! – негромко вскрикнула она и захлопнула крышку. – Чего от меня за это потребуют?
– Очень хорошо. Это твоя первая реакция, – моментально откликнулся Иосиф. – Глянула, сказала "боже" и захлопнула крышку. Запомни, как это было. В точности запомни. Так ты отреагировала, теперь так и будет.
Снова открыв коробку, она осторожно вынула браслет и взвесила его на ладони. Но весь ее опыт с драгоценностями ограничивался фальшивыми побрякушками театрального реквизита.
– Он настоящий? – спросила она.
– К сожалению, здесь не присутствуют эксперты, способные представить тебе квалифицированное заключение. Делай собственные выводы.
– Он старинный, – наконец решила она.
– Хорошо. Ты решила, что он старинный.
– И тяжелый.
– Старинный и тяжелый. Не чепуховая рождественская побрякушка, не бижутерия для подростков. Солидная вещь. Что же дальше?
Его нетерпение отдалило их друг от друга: она такая осторожная, взволнованная, а он такой практичный. Она осмотрела застежку, пробу, хотя в пробах и не разбиралась. Легонько ногтем поскребла металл. Он был глянцевитый, мягкий.
– Тебе очень некогда, Чарли. Через полторы минуты тебе пора на сцену. Как ты поступишь? Оставишь его в гримуборной?
– О, нет конечно!
– Тебя зовут. Пора, Чарли. Ты должна решить.
– Не дави на меня! Я дам его на сохранение Милли. Милли – моя дублерша. И суфлерша.