Чтение онлайн

Письма, вспомнила она, опять эти письма.

– Каким же образом ты на практике становишься одним из моих маленьких бойцов? Это нам и предстоит обсудить сегодня. Здесь. На той самой постели, на которой ты сидишь. В последнюю ночь нашего медового месяца в Греции. Возможно, это вообще наша последняя ночь, потому что ты никогда не знаешь, суждено ли тебе снова увидеть меня.

Он повернулся к ней – не спеша. Такое было впечатление, что он взнуздал свое тело так же, как и голос.

– Ты часто плачешь, – продолжал он. – По-моему, ты и сегодня плачешь. Обнимая меня. Обещая всегда быть моей. Так? Ты плачешь, а я говорю: "Пора!" Завтра тебе будет дан шанс проявить себя. Завтра утром ты выполнишь клятву, которую дала, поцеловав пистолет великого Халиля. Я приказываю тебе, я прошу тебя, – неторопливо, чуть ли не величественно он вернулся к окну, – пересечь на "мерседесе" югославскую границу, взять курс на север и ехать в Австрию. Там у тебя примут машину. Поедешь одна. Сумеешь? Отвечай!

Казалось, она не испытывала ничего – старалась держаться, как он, не выказывая никаких чувств. Ни страха, ни чувства опасности, ни удивления – она выключилась, словно захлопнула дверь. "Вот ты и в деле, Чарли, – думала она. – Должна вести машину. Ты уезжаешь". Она смотрела на него, стиснув зубы, как смотрела на людей, которым лгала.

– Ну... что же ты ему ответишь? – чуть насмешливо спросил он. И повторил: – Поедешь одна. Расстояние, знаешь ли, немалое. Восемьсот миль по Югославии – это не так просто для первого задания. Что ты на это скажешь?

– А что меня там ждет? – спросила она.

Умышленно или нет, но он решил сделать вид, будто не понял ее.

– Деньги. За дебют в театре жизни. Все, что обещал тебе Марти. – Она не могла прочесть его мысли, как, возможно, не мог прочесть их и он сам. Он говорил резко, с оттенком осуждения.

– Я спрашиваю: какой груз ждет меня в "мерседесе"?

Прошло целых три минуты, прежде чем он снова заговорил – теперь уже назидательным тоном:

– Какое имеет значение, чтов машине? Может, военное донесение. Документы. Ты что, считаешь, что с первого же дня должна быть посвящена во все тайны нашей великой борьбы? – Пауза, но Чарли молчала. – Поведешь ты машину или нет? Это сейчас главное.

Она хотела слышать не ответ Мишеля. А ответ его, Иосифа.

– А почему он сам не поведет машину?

– Чарли, ты же новобранец, ты не имеешь права задавать вопросы. Естественно, если ты боишься... – Кто он сейчас? Она чувствовала, что маска спадает, но не знала которая. – Если вдруг ты начнешь подозревать – в рамках легенды, – что этот человек... несмотря на все его восхищение тобой, все заверения в вечной любви и его обаяние... пытается использовать тебя в личных целях... – Ей снова показалось, что он теряет почву под ногами. Хочется ли ей так думать или же можно предположить, что некое чувство незаметно вползло в него в полутьме, – чувство, которое он предпочел бы не впускать в себя? – Я хочу только сказать, что на этой стадии, – голос его снова окреп, – если пелена почему-то спадет с твоих глаз или тебе изменит мужество, ты. естественно, должна сказать "нет".

– Я задала тебе вопрос. Почему ты сам не хочешь вести машину – ты, Мишель?

Он быстро отвернулся к окну, чтобы, как почудилось Чарли, многое в себе подавить, прежде чем ответить.

– Мишель говорит тебе только это, – начал он с вынужденной терпеливостью. – Что бы ни было в машине... – А из окна ему виден был "мерседес", стоявший на площади под охраной "фольксвагена". – ...Это крайне необходимо для нашей великой борьбы, но в то же время очень опасно. Если водителя задержат в любой точке этого восьмисотмильного пути, везет ли он подрывную литературу или какой-либо другой материал, например какие-то обращения, – улики будут изобличающими. И ничто – ни нажим по дипломатическим каналам, ни первоклассные адвокаты – не спасет его от весьма тяжких последствий. Так что если тебя заботит собственная шкура, ты должна это учесть. – И добавил голосом, совсем не похожим на голос Мишеля: – У тебя ведь своя жизнь, Чарли. Ты – это не мы.

Именно это отсутствие твердости в его тоне – пусть еле заметное – придало ей решимости, которой она до сих пор при нем не чувствовала.

– Я спросила, почему он сам не поведет машину. И все еще жду ответа.

– Чарли! – Он снова вошел в роль, быть может даже чуть пережимая. – Я палестинский активист. Я известен как борец за наше правое дело. Я разъезжаю с чужим паспортом, что может быть в любую минуту обнаружено. А ты – англичанка, привлекательная, остроумная, обаятельная, на тебя нет досье в полиции, – естественно, ты вне опасности. Теперь-то уж тебе все ясно!

– Ты же только что сказал, что это опасно.

– Чепуха. Мишель уверяет тебя, что никакой опасности нет. Для него, пожалуй, есть. Для тебя – никакой. "Сделай это ради меня, – говорю я. – Сделай, и тебе будет чем гордиться. Сделай это во имя нашей любви и ради революции. Сделай ради всего того, в чем мы поклялись друг другу. Сделай ради моего великого брата. Разве клятва для тебя ничего не значит? Неужели ты по-западному лицемерила, когда называла себя революционеркой?" – Он снова помолчал. – Сделай это, иначе твоя жизнь станет еще более пустой, чем в ту пору, когда я подцепил тебя на пляже.

– Ты хочешь сказать – в театре, – поправила она его.

Он почти не обращал на нее внимания. Он продолжал стоять к ней спиной, по-прежнему глядя на "мерседес". Он был снова Иосифом, Иосифом, проглатывавшим гласные, старательно строившим фразы и посвятившим себя миссии, которая спасет жизнь невинным людям.

– Словом, здесь твой Рубикон. Знаешь, что это значит? Перейти Рубикон? Ладно, отправляйся домой, возьми немного денег, забудь про революцию, про Палестину, про Мишеля.

– Или?

– Садись за руль. Сделай свой первый вклад в правое дело. Одна. Восемьсот миль. Что ты решаешь?

– А где будешь ты?

Его спокойствия было не поколебать – он снова укрылся за маской Мишеля.

– Мысленно с тобой, но помочь тебе я не смогу. Никто не сможет тебе помочь. Ты должна действовать одна, совершить преступный акт в интересах тех, кого мир называет "бандой террористов". – И продолжал, уже став Иосифом: – Тебя будут сопровождать наши ребята, но в случае беды они ничего не смогут сделать, только сообщат об этом Марти и мне. Югославия не такой уж большой друг Израиля.

Чарли не сдавалась. Инстинкт выживания подсказывал ей это. Она увидела, что он снова повернулся и смотрит на нее, и она встретила его взгляд, зная, что он видит ее лицо, а она его – нет. "С кем ты сражаешься? – думала она. – С собой или со мной? Почему в обоих лагерях – ты враг?"

– Мы еще не довели до конца нашу сцену, – напомнила она. – Я спрашиваю тебя – вас обоих, – что в машине? Ты, или он, или вы оба, а еще и кто-то вместе с вами хотите, чтобы я вела машину... Мне нужно знать, что в ней. Сейчас.

Она считала, что ей придется дожидаться ответа. Будет одно трехминутное предупреждение после того, как он мысленно прокрутит варианты и его принтер выдаст ответ. Но она ошиблась.

– Взрывчатка, – самым безразличным тоном произнес он. – Двести фунтов взрывчатки, брусками по полфунта. Отличное новое изобретение, каждый брусок хорошо упакован, взрывчатка жаро– и морозоустойчива и весьма эффективна при любой температуре.

– Искренне рада, что все хорошо упаковано, – съязвила Чарли, борясь с подступившей к горлу тошнотой. – И где же запрятаны эти брусочки?