Чтение онлайн

В другой раз они пригрозили пристрелить ее за то, что, как известно, она предана сионизму и английской королеве. Когда же она отказалась признаться в этих грехах, они вдруг перестали ее мучить и принялись рассказывать о своих родных деревнях, о том, какие там красивые женщины, и самое лучшее в мире оливковое масло, и самое лучшее вино. И тут она поняла, что вышла из кошмара – вернулась к здравомыслию; и к Мишелю.

Под потолком вращался электрический вентилятор: на стенах серые занавески частично скрывали карты. В открытое окно до Чарли долетал грохот взрывов: в тире рвали бомбы. Тайех сидел на диване, положив на него ногу. Его страдальческое лицо было бледно, и он выглядел больным. Чарли стояла перед ним. как провинившаяся девчонка, опустив глаза и сжав от злости зубы. Она попыталась было заговорить, но в этот момент Тайех вытащил из кармана плоскую бутылочку виски и глотнул из нее. Затем тыльной стороной ладони вытер рот, точно у него были усы. хотя на самом деле их не было. Держался он сдержаннее обычного и почему-то скованно.

– Я насчет Абдуллы, американца, – сказала она.

– Ну и?

– Его настоящее имя Хэллорен. Артур Дж. Хэллорен. Он предатель. Он просил меня. когда я отсюда уеду, сказать американцам, что он хочет вернуться домой и готов предстать перед судом. Он открыто признает, что верит в контрреволюционные идеалы. Он может всех нас предать.

Черные глаза Тайеха не покидали ее лица. Он обеими руками держал клюку и легонько постукивал по большому пальцу больной ноги, словно не давая ей онеметь.

– Ты поэтому просила о встрече со мной?

– Да.

– Хэллорен приходил к тебе три ночи тому назад, – заметил он, не глядя на нее. – Почему же ты не сказала мне об этом раньше? Почему ждала три дня?

– Тебя же не было.

– Были другие. Почему ты не спросила про меня?

– Я боялась, что ты его накажешь.

Но Тайеха. казалось, не занимал сейчас Хэллорен.

– Боялась, – повторил он таким тоном, будто это было признанием большой вины. – Боялась?С какой стати тебе боятьсяза Хэллорена? И целых три дня? Ты что, втайне сочувствуешь его взглядам?

– Ты же знаешь, что нет.

– Он потому так откровенно говорил с тобой? Потому что ты дала ему основание доверять тебе? Очевидно, так.

– Нет.

– Ты переспала с ним?

– Нет.

– Тогда почему же ты стремишься защитить Хэллорена? Ты меня огорчаешь.

– Я человек неопытный. Мне было жалко его, и я не хотела, чтобы он пострадал. А потом я вспомнила о моем долге.

Тайех, казалось, все больше запутывался. Он глотнул еще виски.

– Будь ты на моем месте, – сказал он наконец, отворачиваясь от нее, – и перед тобой встала бы проблема Хеллорена... который хочет вернуться домой, но знает слишком много... как бы ты с ним поступила?

– Нейтрализовала бы.

– Пристрелила?

– Это уж вам решать.

– Да. Нам. – Он снова стал разглядывать больную ногу, приподняв клюку и держа ее параллельно ноге. – Но зачем казнить мертвеца? Почему не заставить его работать на нас?

– Потому что он предатель.

И снова Тайех, казалось, намеренно не понял логики ее рассуждений.

– Хэллорен заводит разговоры со многими в лагере. И не просто так. Он наш стервятник, который показывает, где у нас слабое место и где гнильца. Он перст указующий, нацеленный на возможного предателя. Тебе не кажется, что глупо было бы избавляться от такой полезной особы?

Вздохнув, Тайех в третий раз приложился к бутылке с виски.

– Кто такой Иосиф? – спросил он слегка раздраженным тоном. – Иосиф. Кто это?

Неужели актриса в ней умерла? Или она настолько вжилась в театр жизни, что разница между жизнью и искусством исчезла? Ничего из ее репертуара не приходило Чарли в голову – она не могла ничего подобрать. Она не подумала, что может грохнуться на каменный пол и не вставать. Ее не потянуло валяться у него в ногах, признаваясь во всем, моля оставить ее в живых в обмен на все, что она знает, – а в качестве крайней меры ей это было дозволено. Она разозлилась. Надоело ей все это до смерти: всякий раз, как она достигает очередного километрового столба на пути к слиянию с революцией Мишеля, ее вываливают в грязи, а потом стряхивают грязь и заново подвергают изучению. И она, не раздумывая, швырнула в лицо Тайеху первую карту с верха колоды – хочешь бей, хочешь нет, и пошел ты к черту.

– Я не знаю никакого Иосифа.

– Да ну же! Подумай! На острове Миконос. До того, как ты поехала в Афины. Один из наших друзей в случайном разговоре с одним из твоих знакомых услышал о каком-то Иосифе, который тогда присоединился к вашей группе. Он сказал, что Чарли была очень им увлечена.

Ни одного барьера не осталось, ни одного поворота. Все были позади, и она бежала теперь по прямой.

– Иосиф? Ах, тотИосиф! – Она сделала вид, что наконец вспомнила, и тут же сморщила лицо в гримасу отвращения. – Припоминаю. Этакий грязный еврейчик, прилепившийся к нашей группе.

– Не надо так говорить о евреях. Мы не антисемиты, мы только антисионисты.

– Рассказывайте кому другому, – бросила она.

– Ты что же, – заинтересовался Тайех, – считаешь меня лжецом, Чарли?

– Сионист или нет, но он мерзость. Он напомнил мне моего отца.

– А твой отец был евреем?

– Нет. Но он был вор.

Тайех долго над этим раздумывал, оглядывая сначала ее лицо, а потом всю фигуру и как бы стараясь придраться к чему-то, что могло бы подтвердить еще тлевшие в нем сомнения. Он предложил ей сигарету, но она отказалась: инстинкт подсказывал ей не делать ему навстречу никаких шагов. Он снова постучал палкой по своей омертвевшей ноге.

– Ту ночь, что ты провела с Мишелем в Салониках... в старой гостинице... помнишь?

– Ну и что?

– Служащие слышали поздно вечером в вашем номере громкие голоса.

– И что вы от меня хотите?

– Не торопи меня, пожалуйста. Кто в тот вечер кричал?

– Никто. Они подслушивали не у той двери.

– Кто кричал?

– Мы не кричали. Мишель не хотел, чтобы я уезжала. Вот и все. Он боялся за меня.

– А ты?

Это они с Иосифом отработали: тогда она одержала верх над Мишелем.

– Я хотела вернуть ему браслет, – сказала она.

Тайех кивнул.

– Это объясняет приписку, сделанную в твоем письме: "Я так рада, что сохранила браслет". И конечно, никаких криков не было. Ты права. Извини мои арабские штучки. – Он в последний раз окинул ее испытующим взглядом, тщетно пытаясь разгадать загадку; затем поджал губы, по-солдатски, как это делал иногда Иосиф, прежде чем отдать приказ. – У нас есть для тебя поручение. Собери вещи и немедленно возвращайся сюда. Твоя подготовка окончена.

Отъезд неожиданно оказался самым большим испытанием. Это было хуже окончания занятий в школе; хуже прощания с труппой в Пирее. Фидель и Буби по очереди прижимали ее к груди, и их слезы мешались с ее слезами. Одна из алжирок дала ей подвеску в виде деревянного младенца Христа.

Профессор Минкель жил в седловине между горой Скопус и Французским холмом, на восьмом этаже нового дома, недалеко от университета, в группе высотных домов, что так болезненно воспринимаются незадачливыми сторонниками консервации Иерусалима. Каждая квартира в этом доме смотрела на Старый город, но беда в том, что и Старый город смотрел на них. Как и соседние дома, это был не просто высокий дом, а крепость, и все окна здесь были так расположены, чтобы в случае нападения можно было огнем из них накрыть атакующих. Курц трижды ошибался, прежде чем нашел дом. Сначала он забрел в бетонный торговый центр, построенный под землей, на пятифутовой глубине, потом – на Английское кладбище, где похоронены погибшие в первую мировую войну. "В дар от народа Палестины" – гласила надпись. Побывал он и в других зданиях – в основном сооруженных на деньги американских миллионеров – и наконец вышел к этой башне из тесаного камня. Таблички с фамилиями были все исцарапаны, поэтому он нажал на первый попавшийся звонок, и ему ответил старик-поляк из Галиции, говоривший только на идиш. Поляк знал, в каком доме живет Минкель, – вы же его видите, как меня сейчас! . – он знал доктора Минкеля и восхищался им: он сам тоже учился в прославленном Краковском университете. Но и у него были свои вопросы, на которые Курц, как мог, вынужден был отвечать; к примеру, а сам Курц откуда происходит? Ох, святители небесные, а он знает такого-то? И что делает тут Курц, взрослый мужчина, в одиннадцать часов утра – ведь доктору Минкелю в это время следует учить будущих философов нашего народа!