Чтение онлайн

Не во всех деталях, конечно, но в общих чертах и в принципе таково непостоянное, неоднозначное, в высшей степени двусмысленное — и по-настоящему магическое — строение любого X, любой вещи. X никогда не бывает чем-то чётким и определённым: сама его природа зависит от того, как на него смотреть: в частности, от того, откуда на него смотреть, от расстояния.

Не в бровь, а в глаз! Я — не исключение. Как Д. Е. Хардинг, я точно такой же — потому что я тоже вещь, X. На самом деле именно эта магия дистанции делает меня особенной, единичной, очень определённой, измеримой, фотографируемой, поддающейся взвешиванию, локализованной сущностью со своей собственной историей. Благодаря ей у меня есть имя и адрес, я нахожусь в ОДНОМ месте и столетии, а не в другом, и т. д. Ограниченность, специфичность, сложная обусловленность, относительность — в каком-то смысле нереальность — это не случайности, а сам материал, из которого я состою. (Прошу прощения за пустую болтовню, но я не то, что я есть без того, чем я не являюсь: я существую как я, потому что я не существую как вы: моя разновидность существования — это также и несуществование.) А если это всё вызовет у меня сомнения, мне просто нужно будет попросить друга сфотографировать меня. (Скольким мы обязаны этому разрушающему иллюзии изобретению — фотоаппарату, этому сравнительно беспристрастному, почти неподкупному свидетелю обвинения!) Я замечаю, как старательно мой друг держит этот инструмент на нужном расстоянии. Ближе, и у него получится неузнаваемый нос, рот или глаз, потом — нечеловеческая клякса; дальше, и будет неузнаваемый карлик, и затем нечеловеческое пятнышко, не имеющая размера точка, полное ничто. Что он и его фотоаппарат сделают (точное словцо!) из этого X — если вообще что-нибудь сделают, — зависит только от него.

Объяснение, которое современная физика даёт многоуровневой и неуловимой вещи, называемой мной, наполняет это краткое описание моего строения выразительными подробностями — большинство из которых подтверждается такими многочисленными и проверенными доказательствами, что я должен принять их. Что я и делаю — с благодарностью и, по сути, с энтузиазмом и восхищённым изумлением. И я отнюдь не одинок в этом. Множество красиво иллюстрированных книг и искусно сделанных фильмов, доступных сегодня, изображающих чудесные метаморфозы человеческого существа с позиции то приближающегося, то удаляющегося наблюдателя, хорошо известны, даже популярны. Позвольте мне воспользоваться этим примером. Начиная наблюдение со «среднего» или «нормального» расстояния, наблюдатель получает чёткую картину человека, известного под моим именем. Он подвигается ближе, и эта картина сменяется частями и фрагментами человека, теми или иными органами — которые сами, несомненно, не являются человеческими. На смену органам приходят ткани, которые в свою очередь превращаются в клетки, затем только в одну клетку. Это существо — отдельный организм, не особенно зависящий от клеток-спутников, т. к. в надлежащих лабораторных условиях его жизнь можно поддерживать бесконечно долго. Таков этот X, которым я являюсь на определённом расстоянии в пространстве, — гораздо более приземлённое существо, чем та муха, жужжащая на оконном стекле! (И, между прочим, то же самое я представляю собой на определённом промежутке времени: около восьмидесяти лет — могу сказать с точностью до месяца или даже недели — я был исключительно таким примитивным животным, одной клеткой. Убедительный довод!) И, при ближайшем рассмотрении, это животное оказывается вовсе не животным, а органеллами (хромосомами, генами и т. д.), которые, при ещё более близком рассмотрении, оказываются сложными органическими молекулами (ДНК, например), а затем и гораздо более простыми молекулами, в которых не остаётся и последнего намёка на жизнь и цвет. Оставив позади даже их, мой наблюдатель (всё ещё наблюдающий, не забудьте, X, меня) переходит к атомам — каждый из которых подобен солнечной системе: так же заполнен пустотой, так же заполнен пространством, как огромная солнечная система, — и к субатомным частицам, которые ни в каком смысле вообще не являются вещами и точно не являются твёрдыми или материальными объектами; даже их местонахождение никогда не ясно. Что касается кварков, которые на данный момент определяют предел научного проникновения в X, в меня, кто может сказать, что они такое, — если вообще можно утверждать, что они существуют? Знак снова предупреждает: «Назад!» Подойдите ко мне, и вы увидите, насколько поверхностны мои человеческие качества; приблизьтесь ко мне вплотную, и вы обнаружите, что ничего не видно. И всё это (как будет всё более очевидно в ходе нашего исследования) по одной простой причине: меня здесь нет, меня нет дома. Д. Е. Хардинг никогда не был реальностью «здесь и сейчас». Он — феномен «там и тогда» [6] .

И это только первая половина рассказа моего путешествующего наблюдателя — часть, направленная внутрь. Вторая половина, ещё более захватывающая, — это то, что он обнаружит, когда (продолжая внимательно следить натренированным взглядом, чтобы X был в центре всего) начнёт увеличивать среднюю дистанцию, на которой ненадолго появляется человек, и станет всё больше удаляться. Человека поочерёдно сменят дом, город, страна, континент; затем планета (Земля), за которой последует солнечная система (Солнце), потом галактика (Млечный Путь) и, наконец, скопления галактик, быстро сжимающиеся до точек света в огромной необозримости, готовых вот-вот совсем исчезнуть.

Итак, история путешествия, направленного вовне, и история путешествия, направленного внутрь, заканчиваются практически одинаково, и каждая из них дополняет и подтверждает другую. Так или иначе, это человеческое существо оказывается всякого рода нечеловеческими существами, которые в конце концов оказываются вообще никаким не существом, а фактически пустым местом. Подобно миражу, или радуге, или блуждающему огоньку, я — особый вид галлюцинации. Поистине, я — то, чем назвал меня Шекспир, сказав, что «мы созданы из вещества того же, что наши сны» [7] . И «завершится сном» это вещество или нет — вот вопрос, к которому мы подходим.

Конечно, какая-то часть меня протестует — и всё равно считает, что я — человек посередине, не сердцевина и не наружная кожура луковицы, а её средний слой. Я жалуюсь, что нельзя смотреть на меня слишком близко, потому что вне поля зрения остаётся так много всего, что является мной, и нельзя смотреть издали, потому что в поле зрения попадает так много всего, что не является мной. Но этот довод не достигает цели: это просто уклонение от сути дела. Я всё ещё не знаю, кто я (или что я). В этом ещё предстоит разобраться, это предстоит решить на основании фактов, а не на основании сложившихся убеждений или с чужих слов. В любом случае, сразу очевиден ряд веских и вполне понятных причин для признания того, что я не могу быть одноуровневой вещью, «просто человеком» — что бы это ни значило.

Начнём с того, что я нахожусь в полной зависимости от всех уровней, от изумительного набора всех космических воплощений, обнаруженных моим путешествующим наблюдателем. Как это надутое человеческое существо с огромным самомнением могло бы обходиться без низших космических слоёв? Что представлял бы собой этот болтун, если бы он не был воплощён в теле и его бы не поддерживало наполнение всех уровней, которое мы относим к разряду ниже человеческого? Другими словами, что я без моих тканей, клеток, молекул, и так далее вниз по шкале? Всё, что происходит с ними, происходит со мной, всё, что они вытворяют, я вытворяю; я вижу, слышу и ощущаю что бы то ни было благодаря любезности этих покорных вассалов. Чтобы я мог существовать, сюда придётся включить и многих других — представителей макрокосма ничуть не в меньшей мере, чем представителей микрокосма. Ибо опять же, насколько живым будет это человеческое тело, если его отлучить от политического пространства, от общества, от животного и растительного мира, от биосферы, от стихий воздуха, воды и земли? Я мог бы прожить долгие годы с одним лёгким, Одной почкой, неполным пищеварительным каналом и вообще без рук и ног, но сколько минут я продержусь без моего Солнца, моей звезды? Я вынужден быть всем, что обеспечивает моё существование в качестве того, кто я есть. Я не буду собой, не буду весь здесь, не буду отдельным индивидом без всех моих воплощений, от минимально инклюзивных до максимально инклюзивных, начиная с субэлементарных частиц и кончая сверхгалактиками.

И даже это — не вся история, не окончательная истина о том, Кто я. Ибо только наивысшие и наинизшие члены космической иерархии (которые на самом деле являются двумя аспектами одного и того же Абсолюта) вполне реальны. А остальное — некий обман, волшебное представление, устроенное космическим иллюзионистом, мимолётные проблески Чего-то Ещё, настоящего X, или, если хотите, Бога. (Джон Шотландец в раннем Средневековье описывал все вещи как богоявление, или проявления Бога; и, может быть, для Бога мы здесь и пытаемся проникнуть в то Ничто-Всё, которое одно существует само по себе и не является фасадом чего-то ещё.)

И в общем-то в этом всём нет ничего мистического, трудного или неясного. Всякий согласится, что любой орган (к примеру) не однороден от начала до конца, а состоит из чего-то совершенно другого. Мы говорим, что он действительно является клетками, которые в свою очередь состоят из молекул и действительно ими являются; и так далее вниз вплоть до Непознаваемого Ничто, Источника, основного Таинства, которое является только собой на всём своём протяжении, не составным, но простым. И наоборот, тот же самый орган непостижим без всего организма, который в свою очередь нельзя без потери смысла изолировать от жизненных связей или экологического целого, к которому этот организм принадлежит. И так далее вверх вплоть до Непознаваемого Сущего, венчающего все Таинства, которое одно Самодостаточно, вездесуще и правильно, единственный истинный Индивид, строго неделимое, не что иное, как Оно. Только в этом Едином и в качестве этого Единого все кусочки и частички могут существовать, а тем более объединяться и играть свои роли.

Из этого следует, что, утверждая, что я живое, в полной мере функционирующее существо (как я обыкновенно делаю), я косвенно утверждаю, что являюсь Тотальностью Бытия в его двух контрастных аспектах, Пике и Основании великой Иерархии. Если я вообще жив или существую, то в качестве этого Целого Тела и Никакого тела. Как нелепо было бы притворяться, что это псевдотело, расположенное на полпути и называемое Д. Е. Хардинг, имеет какую-то собственную жизнь или независимое существование!

Эта двусторонняя Тотальность, я вынужден признать, есть моя истинная Природа. Это открытие не относится к разряду тех, которые мне безусловно нравятся. В сущности, я пытаюсь как могу увильнуть от этого слишком уж радикального вывода. (Насколько тяжелее выносить величие, чем несчастье!) Я пытаюсь использовать любой дающий мне надежду путь отступления, протестуя, что все мои рассуждения чрезмерно основаны на физическом, материальном и недостаточно — на нравственном, духовном; или слишком научны и недостаточно гуманны; или что я слишком озабочен тем, как другие воспринимают меня, и слишком небрежен к тому, как я воспринимаю себя; или, самое главное, что я слишком поглощён тем, как я выгляжу, и слишком мало уделяю внимания тому, как я себя ощущаю — а я безусловно ощущаю себя вполне человеком, зачастую слишком человеком. И общая цель всех таких возражений — есть и ещё — в том, чтобы доказать, что здравый смысл в конечном счёте прав, что я есть тот чётко поддающийся определению человек, которым я являюсь по словам других и в существовании которого я сам никогда не сомневался.

Хорошо (отвечаю я себе), возражение принимается. Позвольте мне тогда попытаться отринуть свой интеллект и свои чувства — проигнорировать кажущиеся нелепыми заключения, к которым они меня привели, и начать полагаться на свои инстинктивные реакции, на своё глубинное внутреннее чутьё в отношении себя и своей природы. За кого я автоматически себя принимаю, с кем инстинктивно отождествляюсь, судя по моему поведению? Что приходит естественно?

Краткий ответ будет такой: я не чувствую — повторяю, не чувствую — себя «просто этим человеком», я на самом деле не попадаюсь на удочку этой длинной истории, рассказываемой всеми, о том, кто я. Мои действия явно демонстрируют, что я в действительности не верю ни одному их слову — что бы я ни воображал, что бы ни говорил, как бы ни притворялся, что верю. Раз за разом мои действия выдают секрет и разоблачают мои чувства. Принимая их сейчас во внимание, я делаю неизменно удивительное открытие, что я не какая-то фиксированная величина, не комплект готовой одежды фабричного производства, а костюм, шьющийся портным для каждого отдельного случая. Я столь же изменчив, настолько же гибок, сколь в этом есть необходимость, насколько этого требует ситуация.