Чтение онлайн

Во Франкфурте Россини пробыл неделю, окруженный вниманием и обожанием. В доме Фердинанда Гиллера, где Россини всегда был желанным гостем, собирались музыканты и артисты. Все хотели слышать его суждения и шутки, каждый хотел знать его мнение о музыке и ее направлениях развития, каждый хотел перекинуться с ним хотя бы парой фраз. Всеобщее возбуждение было сильным, невозмутимое спокойствие хранил только Россини. Он был, как всегда, любезен, остроумен и… снисходителен. Но в этой снисходительности не было унизительного для окружающих самомнения, а проявлялась она через доброжелательность и мудрость.

Именно здесь состоялось знакомство его с Феликсом Мендельсоном. Их встречи во время пребывания Россини во Франкфурте неоднократно повторялись. Фердинанд Гиллер вспоминал, «как Феликс, преодолевая внутреннее сопротивление, все же каждый раз вынужден был покоряться импозантной любезности маэстро, который, стоя у инструмента, слушал с самым неподдельным интересом и свое большее или меньшее удовлетворение выражал в серьезных или веселых словах…» Сам Россини рассказывал: «…Я был очарован его исполнением на рояле наряду с другими пьесами нескольких восхитительных «Песен без слов»! Потом он мне играл Вебера». И все же, несмотря на расположение Джоаккино к молодому немецкому музыканту, он мог высказывать и критические замечания. Однажды, слушая этюд Мендельсона, маэстро «пробормотал сквозь зубы», что музыка похожа на сонату Скарлатти, чем несказанно обидел ранимого Феликса. И их отношения могли бы прерваться, если бы не здравое рассуждение Гиллера о том, что в этой ассоциации нет ничего обидного. Встречи композиторов продолжались, а Мендельсон был в восторге от «веселого чудовища», как в шутку звали Россини его друзья. Он сказал: «Я, право, мало знаю людей, которые могут, когда захотят, быть столь милы и остроумны, как он; все время мы не могли удержаться от смеха… О Париже, о всех тамошних музыкантах, о себе самом и о своих сочинениях он рассказывал самые веселые и смехотворные вещи… ему и впрямь можно было бы поверить, если бы у вас не было глаз и и вы не видели при этом его умного лица. Живость, шутки, остроумие – во всех его жестах, в каждом слове, и тому, кто не считает его гением, следовало бы послушать его вот так, тогда он изменил бы свое мнение».

Но что явилось для Мендельсона приятной неожиданностью, так это преклонение маэстро перед немецкой классикой. Он просил его играть много Баха. Россини потом вспоминал: «В первую минуту Мендельсон, казалось, был поражен моей просьбой. «Как, – воскликнул он, – вы – итальянец – в такой мере любите немецкую музыку?» – «Но я люблю только ее, – ответил я и совсем развязно прибавил: – А на итальянскую музыку мне наплевать!» Мендельсон посмотрел на меня с крайним удивлением, что не помешало ему, однако, с замечательным увлечением сыграть несколько фуг и ряд других произведений великого Баха». Это было в самом начале знакомства, и Мендельсон знал нрав «веселого чудовища» только понаслышке, поэтому поверить в искренность его слов было трудно: «Неужели Россини говорил серьезно? – спросил он у Гиллера и тут же добавил: – Во всяком случае он презабавный малый!»

Хотя после этого увлекательного путешествия Россини и вернулся в Париж, но это было уже прощание. Джоаккино думал только о Болонье, где пролетели детство и юность, где был дом его родителей. 24 октября 1836 года он покинул столицу Франции, город, где достиг вершины своего творческого развития. И где в то же время принял решение отказаться от сочинения опер. И хотя многие надеялись, что воздух отчизны вдохновит маэстро на создание новых шедевров, но их надеждам не суждено было сбыться.

Россини оставил оперное творчество. Почему? Вот уже полтора столетия этот вопрос волнует исследователей. Сам композитор объяснял это по-разному: что и время, дескать, сейчас не для музыки, да и деньги ему больше не нужны. «Что вы хотите? – говорил он с серьезным видом. – У меня не было детей. Если бы они у меня были, я бы, вероятно, продолжал работать». Но разве можно верить вскользь брошенному слову, тем более таким человеком, как Россини. Понятно, что он отличался незаурядным умом, объективным взглядом на события. Это замечательное качество давало ему возможность трезво оценить свое место в обществе. С самого начала творчество Россини отличала способность отвечать на запросы современников. Его эстафету подхватили молодые композиторы – Беллини, Доницетти, Верди, подхватили и творчески развили. Россини понимал, что теперь, чтобы остаться в авангарде музыкального искусства, нужен следующий шаг, что именно этого ждет от него прогрессивное общество. Но революционная борьба вступила в новый этап. Старая поговорка гласит: «Новое время – новые песни». Но Россини не смог проникнуться идеями этого времени, оставшись целиком преданным идеалам карбонариев, а значит, уже не мог вдохновлять современников к движению вперед. Себя всегда трудно оценивать объективно, еще труднее отказаться от славы, и надо быть очень сильным и трезво мыслящим человеком, чтобы уйти в самом расцвете. Слава и популярность Россини были так велики, что если бы он стал писать оперы на прежнем уровне или чуть хуже, все равно продолжал бы срывать аплодисменты и высокие гонорары, которые доставались бы ему уже по привычке. Но его высокая требовательность истинного художника и повышенное творческое самолюбие не позволяли так поступать. И он считал себя «старинным композитором», время которого уже ушло, и стал помогать расти творческой молодежи. После создания своего последнего шедевра – «Вильгельма Телля» – композитор прожил около 40 лет, это в два раза больше, чем тот срок, в который он писал оперы. Загадка или драма человека, оказавшегося чужим в новом времени? Это трудный вопрос, на который нельзя дать точный ответ. И можно только рассуждать…

Приезд Россини в Болонью вызвал бурю ликования его сограждан. Они искренне гордились своим земляком и всячески старались выразить ему свое обожание. А Джоаккино надеялся отдохнуть… Последнее время он всегда мечтал о покое. Это могло бы показаться странным для 44-летнего мужчины, если не знать, как рано он начал трудиться и сколь активно. Давала о себе знать и «богемная» жизнь с ее неустроенностью и разбросанностью, которую вел композитор. Но надеждам на безмятежный отдых не суждено было сбыться. Сразу начались хлопоты, связанные с разводом. Отчуждение между Джоаккино и Изабеллой возникло давно, однако именно теперь отношения обострились: кроме того, что между ними не стало взаимопонимания, кроме постоянных ссор строптивой невестки с не менее строптивым Виваццей оказалось, что Изабелла увлеклась азартными играми, проигрывала массу денег и была вся в долгах. Правда, она начала давать уроки пения, но эти заработки не могли спасти положения. Она была настолько поглощена своей жизнью, что даже без долгого раздумья и сопротивления согласилась на развод. А может быть, ей хотелось быть одной? Или она просто была умной женщиной и понимала, что скандалом прежнего счастья не вернешь? А может, она настолько любила Джоаккино, что ради его счастья готова была жертвовать, поскольку понимала, что не может дать ему желанного покоя? Наверняка этого не знает никто. Но она довольно спокойно, по крайней мере внешне, смирилась со своей участью. В этот приезд Россини привез с собой Олимпию Пелисье. Однако согласно моральным нормам родного города он не мог жить с ней под одной крышей, и пришлось снять ей квартиру неподалеку. Изабелла давно знала о новой сердечной привязанности Джоаккино. Она захотела познакомиться с этой женщиной, пригласила ее на обед. И тут случилось то, что вызвало недоуменные пересуды всей Болоньи. Они подружились! Надо сказать, что эта странная дружба продолжалась недолго и кончилась не менее неожиданно, чем началась: однажды женщины поссорились и расстались, чтобы никогда больше не встретиться.

В ноябре 1837 года Россини с Олимпией уехал в Милан. К тому времени этот город стал уже признанным музыкальным центром Италии. Миланцы встретили уважаемого маэстро с большим почетом. И (как же много зависит в жизни человека от душевного настроя!) здесь Россини нашел долгожданный покой, хотя вовсе не укрывался от общения: «Я живу здесь, в Милане, – писал он в те дни, – наслаждаясь жизнью довольно блестящей: даю концерты или музыкальные упражнения по пятницам у себя дома». Опять у Россини собирались интересные и образованные люди: артисты, литераторы, аристократы, любившие музыку. Эти музыкальные вечера приковывали к себе всеобщее внимание, там бывали Меркаданте и Риччи, Лист и Гиллер, Джудитта Паста и Нурри. Выбор исполняемых произведений всегда отличался отменным вкусом, критерии оценок – большой взыскательностью.

Пять месяцев в Милане пролетели как прекрасный сон. Всеобщая любовь и почитание, искренние друзья, в чьей среде Россини находил подлинный душевный покой, – все это было той атмосферой, которая несла отдохновение усталому Джоаккино. Он чувствовал себя так хорошо в этом гостеприимном городе, что мог бы в нем остаться и насовсем, если бы не письма отца, который просил вернуться. Восемь десятков прожитых лет тяжелым грузом сгорбили плечи старого Виваццы, хотя он по-прежнему много говорил, особенно о своем знаменитом сыне. Однако последнее время Джузеппе стал много болеть, и близкое присутствие и постоянная забота нежно любимого сына оказались просто необходимы. Возвращение прославленного маэстро в Болонью вновь вызвало энтузиазм горожан. Как всегда, последовали торжественные вечера, веселые развлечения и всевозможные чествования земляка. Однако по-настоящему вдохновила и взбодрила Джоаккино трудная и почетная просьба – заняться делами Болонского лицея. Для Россини это учебное заведение было началом всех начал. Именно здесь он овладел первыми серьезными знаниями, именно здешний учитель падре Маттеи оставил неизгладимый след в его душе. Недаром потом он вспоминал о своем наставнике всю жизнь и, будучи старательным, но непослушным учеником (опять парадокс! – но так было), он всегда ценил его мнение и его глубокие познания.

Однако страшное горе, обрушившееся на композитора, сломало все его планы. Умер Джузеппе Россини. И хотя смерть отца не была неожиданной (перед этим он тяжело болел), она потрясла Джоаккино до глубины души. Он буквально не находил себе места. Каждая мелочь в доме напоминала отца – и дом, в оформление которого вложили столько заботы и фантазии, срочно продали. Россини стал жить в наемной квартире. Общая подавленность и мрачная меланхолия приняли угрожающий характер, и врачи посоветовали ему съездить на Неаполитанское побережье. Солнечный Неаполь радостно встретил любимого композитора. Естественно, что сразу посыпались приглашения. Но Джоаккино не хотел никого видеть, он как будто разучился смеяться, общаться с людьми. Единственное исключение было сделано для Неаполитанской консерватории, где его посещение стало праздником. Для консерваторцев – праздник, а для Россини – огромное напряжение всех эмоциональных сил. Однако заботу о музыкальном образовании композитор считал важнейшим делом, ради которого он смог пересилить себя.

Старый знакомый Россини, Доменико Барбайя, гостеприимно пригласил его жить на свою виллу. Сердечные заботы радушного хозяина в сочетании с целительным морским воздухом сделали свое дело – постепенно Джоаккино пришел в себя. И конечно, сразу захотел заняться тем важным делом, от которого его отвлекла смерть отца, – Болонским лицеем. Для этого он вернулся в Болонью. Ознакомление с делами этого питомника творцов музыкального искусства привело композитора в ужас: это знаменитое учебное заведение находилось в катастрофическом упадке. Не было хороших учителей, плохо отбирались ученики, был безобразно поставлен учебный процесс. Будучи сам подлинным художником, Россини отлично понимал, что для подрастающего поколения нужны и глубокие знания, и яркие эмоциональные впечатления, что нужно воспитывать музыкантов – поэтов своего дела. Воспитание хорошего вкуса и высокого профессионализма – вот что он считал трудной, но благодарной задачей учителя. Много внимания Россини сразу уделил подбору педагогического состава, разработке учебного материала. Для своих лицейских питомцев он написал сборник вокальных упражнений. В то время Россини практически безвыездно жил в Болонье – и здоровье начинало пошаливать, да и дела не пускали. Однако когда речь шла о дружбе, он по-прежнему мог пойти и на неудобства, и на беспокойства. В феврале 1841 года в Венеции должна была состояться премьера оперы его друга и земляка, композитора Габусси. Тот ужасно волновался, и чтобы внушить ему храбрость и поддержать, Россини отправился в этот город. Венеция снова встретила маэстро с восторгом, подобным тому, каким он был окружен в Болонье, все жители которой знали его в лицо и где даже приезжие поддавались всеобщему поклонению. Русский путешественник Павел Васильевич Анненков вспоминал: «Магазинщики, торговцы и все встречные снимали перед ним шапки. Он шел, как принц, едва успевая отвечать на поклоны и награждая кого ласковым взглядом взамен приветствия, кого улыбкой, кого просто движением руки… Я был увлечен этим триумфом знаменитого маэстро и также снял шляпу: он посмотрел на меня пристально, прикоснулся к полям шляпы и пошел дальше, оборачиваясь на все стороны и часто подавая голову вперед, что было каким-то грациозным сокращением поклона».

Еще сразу после болезни в 1832 году Россини дописал недостающие номера в Stabat mater. И вот теперь по просьбе своего парижского издателя он окончательно пересмотрел уже сочиненное, многое переделал и добавил. Как раз тогда произошло сближение всемирно известного маэстро и молодого композитора Анджело Кателани, который жил в Модене, но часто приезжал в Болонью. Все знали – Джоаккино всегда любил поесть, и Кателани, желая сделать приятное своему кумиру, привозил различные деликатесы, лакомства, изысканные вина. Когда Анджело представал перед маэстро с подарками и последними новостями, именитый друг обнимал его, называя «земным ангелом». А потом они устраивали пантагрюэлевы пиршества, в которых кроме них принимала участие Олимпия. У Кателани была одна страсть – он собирал коллекцию вещиц, принадлежавших замечательным людям. И вот когда однажды он остался один в кабинете маэстро, то среди очаровательных дорогих безделушек он увидел довольно потрепанное перо. То самое, которым композитор писал Stabat mater! Кателани не мог удержаться и взял его себе, украл. «Да, именно так, – утверждает он в своих мемуарах, – я украл его!» И сохранил перо на стенде под стеклом как реликвию, связанную с написанием Stabat mater. A прозвучал этот маленький шедевр сначала в Париже и только потом в Болонье (1842). Это прекрасная музыка, возвышенная по содержанию, совершенная по форме и изысканная по средствам. Надо сказать, что манера письма использовалась привычная для Россини, оперная, в ней не было аскетизма и отрешенности церковной музыки. Это восхитительный гимн человеколюбию, милосердию и извечной материнской скорби. Парижская пресса буквально клокотала от восторженных отзывов на это сочинение.

Россини находился в зените славы. Его жизнь приобрела размеренность и упорядоченность, в чем сказалась немалая заслуга его подруги Олимпии Пелисье. Только зарубцевалась страшная рана, нанесенная композитору смертью отца, как неожиданная гибель старого друга, маркиза Агуадо, опять выводит его из душевного равновесия. Однако слава не спрашивает, уместны ли ее проявления в данный момент. И на Россини градом сыпались почетные ордена (и от прусского короля, и от греческого), назначения (почетный член берлинской Академии изящных искусств) и прочие знаки горячего почитания (в Пезаро выпустили памятную медаль). Может быть, все это легче отвлекло Джоаккино от горестных дум, помогло быстрее оправиться от горя. Впрочем, и Болонский лицей, которым он тогда руководил, не давал возможности замкнуться в своих переживаниях. И все же состояние здоровья потребовало поездки в Париж для лечения, что маэстро и сделал в мае 1843 года.