Чтение онлайн

— А это: «Дома, все в порядке».

Стук раздался четыре раза.

— «Что ж, друг по страданью, — перевела Сара, — спокойной тебе ночи».

Эрменгарда себя не помнила от восторга.

— Ой, Сара! — шептала она. — Прямо как из книжки…

— Так оно и есть, — сказала Сара. — Все на свете, как в книжке. И ты, и я. И мисс Минчин.

Она снова села на пол и говорила до тех пор, пока Эрменгарда не забыла, что сама она — беглый узник, а тогда напомнила ей, что гостям нельзя оставаться в Бастилии на ночь, и надо потише вернуться вниз, к себе.

Лотти и Эрменгарде было опасно ходить на чердак. Они никогда толком не знали, дома ли Сара, и не могли поручиться, что мисс Амелия не станет обходить спальни. Так что бывали они там редко, и Саре жилось одиноко. Внизу она страдала от одиночества даже больше, чем наверху. Ей не с кем было поговорить; когда же ее посылали за покупками, и она ходила по улицам — маленькая, замученная, с корзинками и свертками, с трудом придерживая шляпу и чувствуя, как промокли ноги, она становилась в толпе уж совсем одинокой. Раньше, когда она, принцесса, ездила в экипаже или гуляла с Мариэттой, люди вечно смотрели на ее веселое, светлое личико и красивые наряды — кто не залюбуется счастливым, ухоженным ребенком! Жалких, ободранных детей очень много, и они не так привлекательны, чтобы на них смотреть. Вот и на нее теперь не смотрели, даже не замечали ее. Она быстро росла и выглядела очень странно в своих старых платьях. Все дорогие вещи продали, а те, что остались, она должна была носить, пока не сносит. Иногда, проходя мимо зеркальной витрины, она даже смеялась, иногда — краснела и закусывала губу.

По вечерам, проходя мимо освещенных окон, она украдкой заглядывала в них и придумывала, кто же это сидит за столом или у камина. На площади, где стояла школа, она познакомилась с несколькими семьями. Больше всего она любила тех, кого назвала Большим Семейством, потому что там было очень много детей, целых восемь, и румяная круглолицая мать, и румяный крепкий отец, и румяная толстая бабушка и масса всяких слуг. Одни дети гуляли, других катала в коляске уютная няня, третьи куда-то ездили с матерью, и вечером все, кроме самых маленьких, бежали к дверям встречать отца, обнимали его, целовали, плясали вокруг него, искали, нет ли подарков в карманах, а то сидели в детской, глядя в окно, толкаясь, смеясь — словом, вечно делали что-то очень приятное. Сара полюбила их и дала им очень красивые имена из книги и фамилию Монморанси. [9] Круглый младенец в кружевном чепчике звался Этельбертой Бошан Монморанси, девочка чуть побольше — Вайолет Чолмли Монморанси, маленький мальчик с толстыми ножками — Сидни Сесил Вивиан Монморанси, а потом шли Лили Эванджелина, Розалинда Глэдис, Гай Кларенс, Вероника Юстейсия и Клод Гарольд Гектор.

Однажды вечером случилось очень — или не очень — значительное событие. Старшие дети ехали куда-то в гости и как раз, когда Сара вышла из дому, направлялись к карете. Вероника Юстейсия и Розалинда Глэдис в белых кружевных платьях с яркими поясами уже садились в нее, а пятилетний Гай Кларенс — еще нет. Он был такой хорошенький, румяный, кудрявый, с такими синими глазами, что Сара забыла о своем странном виде, да и обо всем, кроме него, и остановилась.

Были святки, и дети из Большого Семейства все время слушали рассказы о бедных сиротках, которых никто не водит в театр и никто им не дарит подарков — о голодных, холодных, оборванных… Добрые люди, чаще всего — хорошие девочки и мальчики, встретив их, непременно давали им денег или вели к себе домой и очень вкусно кормили. Сегодня Гай Кларенс как раз поплакал над такой книжкой и места себе не находил, пока не встретит бедную сиротку, не даст ей свой шестипенсовик и тем самым — не спасет. Он и не сомневался, что этой суммы хватит на все. Когда он шел по красному ковру от дверей к карете, шестипенсовик лежал в кармане его коротких штанишек. И в тот самый миг, когда Розалинда Глэдис прыгнула на мягкое, пружинное сиденье, он увидел Сару в стареньком платье и бесформенной шляпке. Она стояла на мокрой мостовой с корзиной в руках и смотрела на него голодными глазами.

Он подумал, что глаза у нее голодные, потому что она давно не ела — откуда же ему было знать, что изголодалась она по уютной, веселой жизни, о которой так явно говорило его румяное личико, и больше всего ей хотелось обнять его и поцеловать. Он видел, что у нее большие глаза, впалые щеки, худые ноги, старое платье, корзина на руке; вот он и достал свой шестипенсовик, и подошел к ней.

— Девочка, — сказал он, — у меня есть шестипенсовик. Я тебе его дам.

Сара вздрогнула и тут же поняла, что стала точно такой же, как бедные дети, глядевшие на нее в те, лучшие дни, когда она выходила из экипажа. Много раз она давала им денег; а сейчас покраснела, потом побледнела и целую минуту думала, что монетку не возьмет.

— Нет! — сказала она. — Нет, спасибо! Я не могу…

Голос ее настолько не походил на голос уличных детей, манеры настолько походили на манеры благовоспитанной барышни, что Вероника Юстейсия (ее звали Дженет) и Розалинда Глэдис (Нора) удивились и прислушались.

Но Гай Кларенс не мог отказаться от доброго дела и сунул шестипенсовик ей в руку.

— Возьми, — настаивал он, — купи себе поесть. Это же целый шестипенсовик!

Лицо его было таким приветливым и честным, он так явно расстроился бы, если б она отказалась, что Сара больше спорить не стала. Жестоко быть такой гордой, решила она и, подавив гордыню, подумала, что щеки у нее, наверное, совсем красные.

— Спасибо, — сказала она. — Ты хороший, добрый мальчик.

Он радостно вскочил в карету, она — тяжело дышала, и глаза ее светились в тумане. Да, она знала, что бедна и нелепа, но до сей поры не догадывалась, что ее можно принять за нищенку.

Тем временем в карете шел оживленный спор.

— Дональд (то был Гай Кларенс), — волновалась Дженет, — зачем ты дал ей шестипенсовик? Она совсем не нищая!

— Она по-другому говорит! — воскликнула Нора. — И лицо у нее другое!

— И вообще, она не просила, — подхватила Дженет. — Я так боялась, что она рассердится! Люди сердятся, когда их принимают за нищих, а они — не нищие.

— Ничего она не сердилась, — упорствовал Дональд. — Она засмеялась и сказала, что я добрый, хороший мальчик. И правильно! Это же целый шестипенсовик.

Сестры переглянулись.

— Нищая в жизни бы так не сказала, — решила Дженет. — Они говорят «Спасибо вам, сэр»… иногда приседают…

Сара не знала, что с этого дня Большое Семейство заинтересовалось ею не меньше, чем она — им. Когда она выходила, в окне детской появлялись небольшие личики, а потом, у камина, дети спорили о ней.

— Она там вроде служанки, — говорила Дженет. — Я думаю, она сирота. Но не нищая, хоть и одета так бедно!

И они стали называть ее «Ненищая», что звучало странновато, особенно когда это слово произносили младшие.

Сара провертела в монетке дырочку и носила ее на шнурке. Большое Семейство она любила все больше — как и других, которых еще могла любить. Она все сильнее привязывалась к Бекки и жадно ждала тех дней, когда учила маленьких французскому. Они обожали ее, боролись за право сидеть рядом с ней, держать ее за руку — и это согревало ее исстрадавшееся сердце. С воробьями она совсем подружилась — когда, встав на стол, она чирикала у оконца, почти сразу же раздавался шорох крыльев и стайка городских птичек являлась поболтать с ней, а также поклевать крошек. С Мельхиседеком они сблизились так, что он иногда приводил жену или кого-нибудь из детишек. Сара беседовала с ним, а он глядел на нее, словно все понимает.

А вот к Эмили чувства ее менялись. Началось это в час полного отчаяния. Она была бы рада поверить или хоть поиграть в то, что Эмили ее понимает и жалеет; она никак не хотела признать, что единственная постоянная спутница ничего не слышит и не чувствует — и сажала ее в креслице, и садилась перед ней, и глядела на нее, и «представляла», пока у нее самой глаза не расширялись от страха, особенно ночью, в тишине, когда семейство Мельхиседека едва попискивало в норке. Представляла она, к примеру, что Эмили — добрая волшебница и защищает ее от бед. Иногда она задавала ей вопросы, и почти слышала ответы — почти, но не совсем.

«Я ведь и сама не всегда отвечаю, — утешала она себя. — Скажем, если меня обидят, самое лучшее — промолчать, только смотреть на них и думать. Мисс Минчин тогда просто белеет от злости. А мисс Амелия пугается… и девочки. Если ты не сорвешься, люди чувствуют, что ты сильнее их, ты ведь одолела свой гнев, а они — нет, и наговорили глупостей, о которых потом жалеют. Гнев — страшная сила, но то, что помогает его сдержать — еще сильнее. Хорошо не отвечать врагу. Я редко отвечаю… Может быть, Эмили — в меня. Нет, ведь она и друзьям не отвечает, все хранит в сердце».