Чтение онлайн

– Ом говорил со мной. Машина, которая двигается сама собой? Это противно здравому смыслу. Где у нее мускулы? Где ее мозг?

– Да, лорд. Инквизитор, звавшийся дьяконом Кусачкой находился там, где был вчера, в месте, где он не был уверен, что хочет быть сейчас, ибо ему нравилось мучить людей. Это было простое желание, из тех, что в изобилии удовлетворялись в недрах квизиции. И он был одним из тех, кого Ворбис ужасал весьма специфически. Мучить людей потому, что это тебе нравится… это можно понять. Ворбис мучил людей просто потому, что считал, что их следует помучить, без вдохновения, с какой-то болезненной любовью. По опыту Кусачки, люди в конечном счете не выдумывают, перед эксквизитором. Конечно, таких вещей, как устройства, которые двигаются сами собой, нет и быть не может, но он сделал мысленную заметку увеличить количество стражи… – Конечно, сказал Ворбис, во время завтрашней церемонии будут беспорядки. – Лорд?

– Я располагаю… специальным знанием, сказал Ворбис. – Конечно, лорд. – Ты знаешь предел выдержке мускулов и сухожилий, дьякон Кусачка. У Кусачки сложилось мнение, что Ворбис находился где-то по ту сторону безумия. Он имел дело с обыкновенным безумием. Исходя из его опыта, на свете было великое множество безумных людей, и многие из них становились еще более безумны в тоннелях Квизиции. Но Ворбис прошел прямо через этот красный коридор и выстроил нечто вроде логической системы на другом его конце. Рациональное мышление, состоящее из безумных компонентов… – Да, лорд, сказал он. – Я знаю предел человеческой выдержке.

Была ночь, и было холодно для этого времени года. Лу-Тзе пробрался во мрак сарая, усердно подметая. Иногда он доставал из тайников своей робы тряпку и что-нибудь полировал. Он надраивал внешнюю сторону Движущейся Черепахи, низкой и угрожающей, неясно вырисовывавшейся среди теней. Он промел себе дорогу к печи, где некоторое время наблюдал. Отлив хорошего металла требует полной концентрации. Не удивительно, что боги роятся вокруг одиноких кузен. Так многое может произойти неправильно. Легкая неправильность в подборе ингредиентов, секундное замешательство… Урн, почти засыпавший на ходу, заворчал, когда его разбудил толчок и нечто было всунуто ему в руки. Это была чашка чая. Он взглянул в маленькое круглое лицо Лу-Тзе. – Ох, сказал он. – Спасибо. Большое вам спасибо. Кивок, улыбка. – Почти готово, сказал Урн, более или менее сам себе. – сейчас просто надо дать остыть. Дать остыть воистину медленно. Иначе оно кристаллизуется, видите ли. Кивок, улыбка, кивок. Это был хороший чай. – А, ладно, эта отливка не так и важна, сказал Урн, зевая. – Всего-шь рычаги управления… Лу-Тзе осторожно поддержал его и направил на сидение на куче древесного угля. Потом он подошел и некоторое время наблюдал за печью. Кусок железа светился в изложнице. Он вылил на него ведро холодной воды и посмотрел, как огромное облако пара поднялось и развеялось, потом забросил на плече свою метлу и быстро бросился прочь. Люди, для которых Лу-Тзе был лишь случайной фигурой позади очень медлительной метлы, были бы изумлены такой скоростью пробежки, особенно у человека в шесть тысяч лет, который не ест ничего, кроме нешлифованного риса и пьет только зеленый чай с брошенным туда кусочком прогорклого масла. Неподалеку от главных ворот Цитадели он перестал бежать и начал мести. Он промел до ворот, обмел сами ворота, кивнул и улыбнулся солдату, глазевшему на него, а потом додувшему, что это все – лишь слабоумный старый дворник, пополировал одну из ручек ворот, и промел себе дорогу среди пассажей и арок до огорода Бруты. Он увидел фигуру, сгорбившуюся среди тыкв. Лу-Тзе нашел коврик и пробрался обратно в огород, где Брута сидел скрючившись с мотыгой на коленях. Лу-Тзе на своем веку, который был продолжительнее, чем видывали целые цивилизации, видел много агонизирующих лиц. Лицо Бруты было наихудшим. Он обернул коврик вокруг плечей епископа. – Я не слышу его, хрипло сказал Брута. – Это может значить, что он слишком далеко. Я стараюсь так и думать. Он может быть где угодно. За многие мили!

Лу-Тзе улыбнулся и кивнул. – Опять все с начала. Он никогда не велел никому что-либо делать. Или не делать. Ему все равно!

Лу-Тзе кивнул и улыбнулся еще раз. Его зубы были желтые. Это был его двухсотый набор. – Ему не должно быть безразлично!

Лу-Тзе исчез в своем углу снова и вернулся с плоской чашкой, полной чего-то вроде чая. Он кивнул, улыбнулся и предлагал ее до тех пор, пока Брута взял и сделал глоток. Вкус был такой, словно кто-то бросил в горячую воду мешок лаванды. – Ты не понимаешь ничего из того, о чем я тут говорю, верно? – сказал Брута. – Не слишком много, сказал Лу-Тзе. – Ты можешь говорить?

Лу-Тзе приложил к губам морщинистый палец. – Большой секрет, сказал он. Брута взглянул на маленького человечка. Что он знал о нем? Что кто-нибудь о нем знал?

– Ты говоришь с богом, сказал Лу-Тзе. – Откуда ты знаешь?

– Признаки. Людям, которые говорят с Богом, тяжело живется. – Ты прав! Брута взглянул на Лу-Тзе поверх чашки. – Почему ты здесь? сказал он. – Ты не омнианец. И не эфебец. – Вырос неподалеку от Пупа. Давно. Теперь Лу-Тзе чужой всюду, куда приходит. Лучше всего. Изучал религию в храме дома. Теперь идет туда, где есть дело. – Возить землю и подрезать деревья?

– Верно. Никогда не был епископом или большой шишкой. Опасная жизнь. Всегда будь человеком, который чистит скамьи в церкви или подметает под алтарем. Никому нет дела до полезного человека. Никто не интересуется маленьким человеком. Никто не помнит имени. – Именно это я и собирался делать! Но это не сработало. – Найди другую дорогу. Я выучился в храме. Мне сказал старый наставник. Во время передряг всегда помни мудрые слова старого и почтенного мастера. – Какие?

– Старый мастер говорил:»Тот вон парень! Что ты ешь? Надеюсь, ты принес столько, чтобы хватило всем!» Старый мастер говорил:»Ты, нехороший мальчик! Почему ты не делаешь домашней работы?» Старый мастер говорил:»Чему тот парень смеется? Никто не скажет, почему он смеется – вся дожа останется после уроков!». Когда я вспоминаю эти мудрые слова, ничто не кажется таким уж плохим. – А что мне делать? Я его не слышу!

– Делай то, что должен. Если я и знаю что-то, то то, что ты должен пройти это все сам. Брута сжал колени. – Но он ничего не сказал мне! Где вся эта мудрость? Все пророки возвращались назад с указаниями!

– Откуда они их получали?

– Я… думаю, они сами их придумывали. – Возьми их оттуда же.

– И ты называешь это философией? – хохотался Дидактилос, размахивая своей палкой. Урн отчищал с рычага кусочки песчаной изложницы. – Ну… натуральной философией, сказал он. Палка указывала вниз, на бок Движущейся Черепахи. – Я никогда не говорил тебе ничего подобного! – кричал философ. – Философия предназначена для того, чтобы улучшать жизнь!

– Это улучшит жизнь множества людей, спокойно сказал Урн. – Это поможет низвергнуть тирана. – А потом? – сказал Дидактилос. – Что потом?

– А потом ты разберешь ее на части, да? – сказал старик. – Разобьешь ее? Снимешь колеса? Избавишься ото всех этих шипов? Сожжешь балки? Да? Когда она отслужит по назначению, да?

– Ну… начал Урн. – Ага!

– Что ага? Что будет, если мы ее сохраним? Это… послужило бы для устрашения других тиранов!

– Ты думаешь, тираны не построят таких же?

– Ну… я построю больше! – закричал Урн. Дидактилос съежился. – Да, сказал он. – Несомненно, ты построишь. Тогда все это правильно. Даю слово. Пожалуй, я просто расстроился. А теперь… я, пожалуй, пойду, где-нибудь отдохну… Он выглядел сгорбленным и вдруг постаревшим. – Учитель? – сказал Урн. – Не зови меня учителем, сказал Дидактилос, ощупывая дорогу вдоль стены сарая к дверям. – Вижу, ты теперь знаешь все, что необходимо знать о природе человека. Ха!

Великий Бог Ом скатился вниз по склону оросительной канавы и приземлился на спину среди травы на дне. Он перевернулся, схватившись челюстями за корень и подтянув себя вверх. Форма мыслей Бруты мерцала где-то в глубине его сознания. Он не мог выделить каких бы то ни было слов, но это было не нужно; так достаточно видеть волны, что бы знать, в какую сторону течет река. Однажды, кода он различил Цитадель, как сверкающую точку в сумерках, он попытался прокричать свои мысли в глубь, так громко, как только смог. – Подожди! Подожди! Ты не хочешь этого! Мы можем отправиться в Анк-Морпорк! Город шанса! С моим мозгом и твоей… с тобой, мир – наша жемчужница! Зачем ее выбрасывать… А потом он соскользнул в следующий ров. Пару раз он видел орла, всегда выписывающего круги. – Зачем совать руку в жернов? Это место заслужило Ворбиса! Овцы заслуживают, чтобы их гнали!

Что-то в этом роде было, когда первого его верующего забили камнями до смерти. Конечно, к тому времени у него было несколько дюжин верующих. Это была щемящая боль. Это было горько. Невозможно забыть своего первого верующего. Он придает тебе форму. Черепахи не слишком приспособлены к передвижению по пересеченной местности. Тут нужны или более длинные ноги, или более мелкие рвы. Ом прикинул, что он делает менее одной пятой мили в час по прямой, а Цитадель как минимум в двадцати. Однажды он показал неплохое время среди деревьев в оливковых зарослях, но оно с лихвой ушло на преодоление каменистых мест и каменных границ полей. Все это время, пока скребли его лапки, мысли Бруты жужжали в его голове, как далекий рой пчел. Он опять пытался мысленно докричаться. – Что у тебя есть? У него армия! Есть у тебя армия? Ну, сколько у тебя дивизий?

Но такие мысли требовали энергии, а существует предел количеству энергии, которое способна вместить одна черепашка. Он нашел кисть упавшего винограда и пожирал его до тех пор, пока его голова не покрылась соком, но это не многим улучшило дело. А потом была ночь. Здешние ночи не были так холодны, как в пустыне, но они не были так теплы, как дни. Он становился медлителен к ночи, так как его кровь охлаждалась. Он не мог так быстро думать. Или так быстро передвигаться. Он уже терял тепло. Тепло означало скорость. Он осилил вершину муравейника… – Ты же умрешь! Ты же умрешь!