Чтение онлайн

Ты берешь бутылку вина, подходишь к обочине и садишься, укрывшись за стволом клена. Некоторое время ты просто сидишь, уставившись в землю, не концентрируя взгляд, и замечаешь муравья. Это большой муравей, один из числа своих собратьев, которые быстро двигаются по дорожке. У него во рту кусок листа, который в четыре раза больше него самого. На самом деле, если скосить глаза, может вообще показаться, что лист сам по себе бредет по земле. Муравей прямо борется с ним. Он бросает лист и снова поднимает его. Он забирается на палочки, которые для него то же, что для тебя высотный дом. В этот момент тебе становится ясно, что жизнь трудна для всех. Она для всех — дерьмо. Если ты выпьешь вино, это ничего не изменит, это как если бы ты уронила лист, который потом все равно придется поднимать. Тебя захлестывает волна злости — приступ отвращения. Ты швыряешь бутылку себе через голову, она пролетает над кустами… и ты слышишь странный стук, щелчок, грохоток, а потом крик, от которого мурашки по коже.

Крик ребенка — и крик женщины. Ты выскакиваешь из кустов. Ты не можешь разобрать, что перед тобой. Ребенок. Коляска, на тротуаре красное вино. Мать склоняется над ним, ее белые кеды залиты — чем? Кровью? Красным вином? Оно разлито повсюду. Ребенок кричит. Красное вино у него на голове. У него на голове кровь. Ты швырнула бутылку из кустов и попала прямо в коляску — женщина только что выкатила ее из-за угла и ждала зеленого сигнала светофора, и все только для того, чтобы из кустов вылетела бутылка дешевого «мерло» и попала по голове ее двухлетнему малышу.

Невозможно отличить красное вино от крови ребенка. У него голова в крови. Ты замечаешь: коляска дорогая, это такая вездеходная коляска с сумками, и карманами, и держателями для бутылок. Мать выглядит хорошо. Ухоженная и привлекательная. Тебе конец. Люди бросаются к вам, полицейские орут на тебя — они тебя допрашивают. Кто-то пихает тебя вниз. Наручники. Патрульная машина. У тебя на рубашке кровь. Ты слышишь собственный голос: «Ребенок цел?.. Ребенок цел?.. Ребенок цел?»

С ребенком все в порядке или, вернее, будет все в порядке. Его срочно доставили в детскую больницу, где наложили шесть швов на череп. (Ты скоро узнаешь, что ребенка зовут Брайан Беннингтон, сын Рика и Эвелины Беннингтон. Брайан. Эта ирония не укроется от тебя.) Хотя с ребенком все относительно обошлось, родители, судьи, присяжные, люди в целом не слишком хорошо относятся к алкоголикам, направленным на принудительное лечение, сбежавшим из-под надзора и швыряющим бутылки в головы малышам. Ну вот не нравится им это.

Сказать «на суде тебя припечатали» было бы слишком мягко. Может, все было бы не так плохо, если бы репортер, который освещал историю «нападения», не назвал бы это «нападением» и не раскопал бы информацию о количестве преступников, нападавших на людей на улицах (на самом деле достаточно пугающая статистика), которые были выпущены штатом на свободу (или пропали из виду, или не хватило средств на то, чтобы их осудить), где они могут беспрепятственно вредить, ранить, сбивать с толку и пакостить остальным людям (то есть шататься по улицам и нападать на детей).

На суде демонстрируют график и схему увеличения количества пьяниц и наркоманов, выпущенных на свободу, равно как и подробную характеристику семьи Беннингтон (ходят в церковь, платят налоги, владеют собственным домом — в общем, богобоязненные граждане) и шокирующие фотографии прелестного малыша Беннингтона «до и после» («до» — весь в мягких светлых кудряшках, «после» с бритым черепом в уродливых черных швах). Поэтому, ввиду чрезвычайных обстоятельств этого дела, того факта, что ты не в первый раз вредишь обществу, вниманию СМИ, общественному резонансу и так далее, тебя отправляют в тюрьму. Не в лечебницу, не в психушку, а к оранжевым робам «честным перед Богом», в тюрьму со стальной мебелью и кабельным телевидением.

Ты отсиживаешь три года. Тебя выпускают досрочно за хорошее поведение. Выйдя на свободу, ты поселяешься в «доме на полпути» [29] , где живут женщины, ранее осужденные и пытающиеся вновь вернуться в нормальное общество. Это узкий дом в викторианском стиле на окраине города со старинным розовым садом на заднем дворике и кухней, окрашенной в лимонно-желтый цвет. Проходит время. Тебе нужно искать работу, но для тех, кто недавно вышел из «мест не столь отдаленных», не так много вакансий. Ты идешь в бистро «Денниз» и подаешь заявление на должность официантки. Потом твоя подруга говорит, что может устроить тебя на должность в обслуживающий персонал соседней больницы.

Если ты становишься официанткой в «Денниз», перейди к главе 235.

Если ты будешь работать в больнице, перейди к главе 236.

Ты устраиваешься на работу в обувной магазин «Джовинетто», маленький, ничем не примечательный магазинчик в переулке. Вывески нет, только три каменные ступеньки наверх в темную комнату, освещенную зелеными библиотечными лампами. Стены в передней комнате от пола до потолка заставлены скрипучими деревянными полками, на которых хранятся отремонтированные туфли. Желтая наклейка смотрит с подошвы каждой пары, некоторые из которых выглядят очень старыми, как будто их отремонтировали десяток лет назад, а потом забыли. В задней комнате две узкие рабочие скамьи. Еще есть маленькая кухонька, где помещаются только плитка и раковина. На столе рядом с телевизором, у которого есть звук, но нет изображения, спит желтый кот.

Ты быстро узнаешь, что владелец, маленький старичок по имени синьор Инноценти, у которого длинные, сужающиеся к кончикам пальцы, к обуви относится серьезно. Очень серьезно. За работой он поправляет очки и ворчит. Его специальность — чинить старые туфли, по-настоящему старые туфли: например, сейчас у него на рабочем столе пара английских свадебных туфелек из кремового шелка 1815 года. Люди со всей Европы привозят ему туфли как фамильные драгоценности и музейные экспонаты, — у синьора Инноценти репутация одного из лучших винтажных сапожников в мире.

Его коллекция рабочих инструментов впечатляет. Они висят по всей комнате строго на своих крючках. Ты не знаешь, для чего именно они предназначены; некоторые из них больше похожи на орудия пытки, чем на инструменты. Он показывает тебе шило — похожую на иголку штучку, которая используется для сшивания, но она настолько тонкая, что, если уколоть себе руку (что он демонстрирует на твоем запястье), рана не будет ни болеть, ни кровоточить.

Он даже не собирается подпускать тебя к туфлям — он дает это понять с самого начала. «Эти, — произносит он с сильным акцентом, — они мои. Как дети, si [30] ? Ты их не трогаешь, ты сюда не влезаешь. Ты обращаешься с ними, как с маленькими детьми, которые очень больны. Ведешь себя тихо, ходишь мягко, чтобы их не разбудить».

Твоя работа состоит в том, чтобы стоять за конторкой. Ты звонишь клиентам и принимаешь заказы по телефону. Тебя часто посылают за туфлями куда-нибудь в город, как будто речь идет о необходимости доставить их в машине «скорой помощи», и ты сидишь за рулем кареты «скорой помощи» для туфель, чтобы спасти их, пока они не погибли от перелома каблуков или разошедшихся швов.

Синьор Инноценти ненавидит разошедшиеся швы. Перед тем как зашить их, он снова и снова рассматривает их с лупой. «Шестьдесят четыре шва на дюйм, — говорит Инноценти. — Сейчас никто не накладывает так много швов на дюйм». Ты там и сям пытаешься вставлять комментарии, хотя о туфлях тебе, очевидно, известно совсем немного, но что бы ты ни говорила, любые твои слова воспринимаются с презрительной гримасой. «Но „Маноло Бланикс“ хороши, верно?» — спрашиваешь ты, на что он заходится в приступе кашля чуть не до кровохарканья. «Ненавижу Маноло, — говорит он. — Он мясник. У него бойня, на которой делают туфли, которые я ненавижу. Не носи „Манолоз“. „Гуччи" носи, а „Манолоз“ никогда».

После этого ты практически перестаешь разговаривать. Ты не отвлекаешься от своей работы и только слушаешь, как Инноценти говорит, говорит и говорит. Он мог бы и мертвого заговорить. Он чинит всевозможные виды туфель. Войлочные, сапоги, сабо, балетки, кеды на тонкой подошве, эспадрильи, ботинки, полуботинки, сабо. Ты узнаешь о туфлях очень многое: после Великой французской революции каблуки почти исчезли, потому что популярная общественная мораль гласила, что все родились равными. Потом каблуки были заново открыты в конце 1810-х годов, когда новому высшему обществу Америки нужно было стать еще более «высшим».