Чтение онлайн

— Эмили, оставляю дом на тебя. Розали будет приходить каждый день, готовить еду. Я на всех вас рассчитываю, надеюсь, вы не станете ее изводить.

Корали у нее за спиной пожимает плечами:

— Станем — как же, да она сама кого хочешь доведет…

Элоиза встает, открывает дверь, закрывает ее за собой. Не поцеловала детей.

Стоя на тротуаре, она ждет, пока Ганс медленно к ней подкатит, садится, хлопает дверцей, и машина скрывается за углом. Ни тот, ни другая даже не посмотрели на детей, застывших на ступеньках рядом со своим ненужным багажом.

Они впервые предоставлены самим себе. Девятнадцатилетняя Эмили, пятнадцатилетний Жюльен и тринадцатилетняя Корали, которая собирается что-то сказать, но Эмили немедленно ее обрывает:

— Теперь, когда они отказались нас брать, тебе, наверное, захотелось поехать! Ты зануда, Корали! — Она идет в свою комнату, относит чемодан, возвращается с рюкзаком за плечами: — У меня практика, вернусь не раньше семи.

Жюльен уже несется по улице, его и так на час оставят после занятий за опоздание, незачем усугублять!

Корали остается одна, стоит столбом, не зная, на что решиться. Рот у нее — безгубая щель. Она некрасивая и красивой никогда не станет. Это уж точно. «Знаю, что я уродина!» — поминутно заявляет она. Все неправда, и ей это тоже прекрасно известно. Она никогда не улыбается, непрерывно ворчит и ревнует даже к кошке Розали. Хотя, видит Бог, Розали Неккер не из тех, кто с утра до вечера оглаживает кошек!

Когда-то Бог то и дело упоминался в проклятиях Камиллы, да так и остался в семейном языке. «Хоть бы что новое придумали, — ворчит Розали, — я вот разве поминаю Господа через слово?» Когда детей рядом нет, Элоиза с ней спорит, твердит, что незачем им набираться невесть чего в коллеже или еще где-нибудь: «Неужели тебе больше нравится, как говорят сейчас?» Розали пожимает плечами: «Делай как знаешь, все равно твоему Боженьке на это наплевать». — «Это не мой Боженька», — слегка морщится Элоиза. Как бы там ни было, Корали прикрывается Им, ссылаясь на свою дурную наследственность. Переходный возраст? Да она отродясь такой была.

Ритон обожает рассказывать всем и каждому, что его племянница с самого рождения проявляла свой отвратительный нрав. В два года кусала без разбору все, что оказывалось поблизости, и уже тогда удовольствия от этого не получала.

— Думаешь, она выбирала что понежнее, эта негодяйка?

— У меня зубы резались, — злобно возражает девчонка.

— У нас у всех зубы резались, но никто не чесал их о чужие руки или ляжки!

При одном только воспоминании об этом Ритон принимается потирать левую ягодицу, то место, куда Корали однажды вонзила клыки. Временами он устало прикрывает глаза: стоит ли делать детей, чтобы напороться на «повтор»… Камилла была не подарок, и Корали растет такой же.

Она перестала терзать зубами плоть всей семьи в шесть лет, после того как однажды вечером Элоиза с ледяной решимостью (или безучастностью) ухватила Корали пониже спины и всерьез куснула. Сохраняя полное спокойствие. Малышка завопила, с недоверчивым изумлением осмотрела укушенное место в зеркале, потом бросилась к матери:

— Ну почему?

— А почему бы и нет? Ты же это делаешь.

Марианна, помешавшаяся на Лакане, [28] трясла в воздухе пальцем и твердила, что и в самом деле нет ничего лучше показательной взаимности. Потом она смеялась вместе с другими, но глаза у нее оставались грустными. Они с Элоизой спорили в кухне.

— Неужели это было так необходимо? — спрашивала Марианна.

— Я ей двадцать раз говорила, что кусаться нельзя. И все без толку. Посмотрим, что будет теперь. И запомни, я проделаю это столько раз, сколько потребуется!

Обошлось без рецидивов.

— Мгновенное исцеление, — веселился Ритон, — по части здравого смысла на мою сестру вполне можно положиться, она не подведет.

Кусаться Корали перестала, она нашла иной способ отравлять другим жизнь, и двигала ею при этом неутолимая жадность. «В общем-то, — глубокомысленно заявлял ее брат, — она делает все для того, чтобы ее ненавидели, но при этом надеется, что ее все-таки будут любить. Вот только ничего у нее не выходит».

У Корали занятия начинаются только в десять, она бродит по дому: «Почему они нас не взяли…» Услышав шум, настораживается, бежит в кухню, а там мадам Неккер-Бонтан, она же Розали, переобувается и вздыхает, влезая в рваные, дырка на дырке, туфли со стоптанными задниками:

— Я сегодня совершенно не собиралась приходить. Что поделаешь, это жизнь. А тебе чего надо?

— Розали, почему они нас не взяли?

— А тебе хотелось поехать на похороны бабушки?

— Нет, но…

— Просто ты всегда всем недовольна, никогда не знаешь, к чему бы еще прицепиться. Тебя берут — ты зудишь, не берут — опять зудишь. До чего паршивая девчонка, хуже блохастой кошки!

Кухонная дверь грохает, со звоном сыплются кастрюли. Розали пожимает плечами, поглубже всовывает ноги в изношенные туфли (которые надевает, чтобы мыть полы, поясняет она, когда считает нужным оправдать их существование), подбирает посуду, ставит ее на стол и выходит.

На лестнице стоит Жюльен, он уже вернулся:

— Учителя английского послали на стажировку, а нас даже не предупредили, вот свинство, а тут что за шум?

— Не догадываешься? Твоя сестра тихонько прикрыла дверь.

Они смеются. Иногда Жюльену приходит в голову, что с противными девчонками надо бы поступать, как с лишними котятами, но это, наверное, бесчеловечно. И, к тому же, запрещено законом.

Розали входит в ванную, пинком загоняет Корали под душ, поворачивает кран:

— Может, у тебя в голове прояснится!

Корали, у которой с волос ручьями течет вода, тупо смотрит на нее.

— Мне давно хотелось тобой заняться, девочка моя. В память о твоей бабушке я воспользуюсь тем, что мы остались вдвоем. Тобой необходимо руководить! — Она отступает: — Теперь обсохни, потом придешь в кухню, повесишь по местам все, что свалила на пол, и только после этого пойдешь в школу. И запомни, я не пожалею воды на твою лисью мордочку — как бы там ни было, ты все равно моешься слишком редко.

— Розали, ты коровища.

Не прошло и полсекунды — Корали снова окатили водой:

— Давай вытирайся, я жду. Мне, знаешь ли, торопиться некуда.

Девчонка, вроде бы укрощенная, вылезает из ванны, хватает полотенце и бросается к двери.

— За кого ты меня держишь? — Розали помахивает ключом. — Я все еще жду, Корали. — Голос внезапно становится сухим.

На этот раз все происходит так, как она просила: Корали вешает на место планку и кастрюли, подметает и потихоньку скрывается. Розали ждет ее у ограды — и как только эта толстуха умудряется так быстро передвигаться?