Чтение онлайн

Я не помню, как звали ту девушку, но никогда не забуду то, что она рассказала дальше: ее отец и парень погибли в рухнувших башнях-близнецах. В один и тот же день, меньше чем за два года до нашей случайной встречи, она потеряла двух самых дорогих ее сердцу людей. Говорят, смерть некоторых людей необъяснима и бессмысленна, особенно если представить, что эту смерть можно было предотвратить. Но смерть очень редко (если вообще когда-либо) имеет смысл, особенно если она наступает в результате столь бесчеловечных поступков. Я наблюдала за ней, сидящей рядом со мной, – сильной, цельной и ничем не отличающейся от меня или кого-либо другого, кто никогда не сталкивался с такой сильной болью. Я задавалась вопросом, как ей удавалось продолжать жить, выходить на улицу при дневном свете и оставаться настолько спокойной, зная по собственному опыту, что неожиданно снова может произойти какая-нибудь трагедия. Я смотрела ей прямо в глаза (что могло показаться вызывающим), пытаясь найти в них признаки всепоглощающего внутреннего смятения. Я подумала, что, возможно, пережив столь ужасную трагедию, она была лишь тенью самой себя, особенно учитывая, как мало времени минуло после такой страшной потери.

Затем я стала вспоминать, где сама находилась в тот момент, когда мне сообщили об атаках 11 сентября. Я мучилась язвой в своей постели; на моем ночном столике лежало шесть ампул с лекарствами, выписанными доктором, а я в смертельной скуке раздумывала над тем, кто придет на мои похороны проститься со мной, если вдруг я умру. Вот уже около 10 лет я проходила лечение и, несмотря на это, рассчитывала лишь на то, что проведу остаток своих дней одинокой, несчастной и запертой, словно узник оглушающей жестокости своего сознания. Я была пухленькой, не по годам развитой двенадцатилетней девочкой, когда мальчик впервые зажал меня в школьном коридоре, назвав при этом шлюхой. На протяжении многих лет я слышала, как парни и девчонки, по отдельности или в группах, называли меня «толстой шлюхой», хватая меня без моего согласия. В какой-то момент я стала верить в то, что в моем согласии нужды нет. Однажды какая-то девчонка из соседней школы сказала мне: «Я слышала, ты подумываешь над тем, чтобы сменить школу. Даже не пытайся. Всем и так уже известно, что ты грязная шлюха». С того момента я действительно поверила в то, будто всем, кого я встречала, каким-то образом уже давно было известно, насколько я жалкая и ничтожная. Через десять лет, когда мне было двадцать два, я все так же чувствовала себя в ловушке, под слоем стыда и сожаления, как под десятками наваленных друг на друга свинцовых фартуков, защищающих от рентгеновских лучей. Я пыталась избавиться от них, мучая себя голодом, объедаясь и толстея, я пила и боролась, но ничто не менялось и я продолжала чувствовать себя запертой в ловушке своего отвратительного и нелюбимого тела.

В тот день я позвонила своей тете, чтобы пожаловаться на собственные беды. Она была из списка постоянных слушателей, которые потакали моему отчаянию. Едва я начала рассказывать ей об обрушившихся на меня несчастьях, о том, какая я бедная и несчастная, как она перебила меня словами: «Лори, как ты можешь сейчас думать о себе? Разве ты не знаешь, что произошло в мире?» Я понятия не имела, что произошло. Я включила телевизор и увидела страшную картину. Там постоянно показывали, как падают башни, медленно разрушаясь, словно песочные замки. Часть меня отказывалась верить в то, что это было на самом деле. Я знала, что люди страдали и что это должно было вызвать мое негодование. Но я так долго подавляла свои чувства, что была почти неспособна испытывать что-либо к этим людям, таким далеким от меня и моей изнурительной апатии. Я консультировалась с докторами, психиатрами и фармацевтами. Я принимала антидепрессанты, регуляторы настроения и успокоительные препараты. Вся моя жизнь была посвящена тому, чтобы перестать чувствовать. Но как я могла быть свидетелем такой трагедии и ничего не чувствовать? А еще хуже было вот что: как я могла быть свидетелем этого и продолжать беспокоиться о том, чем я занималась и что чувствовала сама? Что со мной было не так, почему я была так сильно поглощена тем, чтобы понять, что со мной не так?

Как бы жестоко это ни звучало, но единственный выход – пройти через это.

Вот в чем суть эмоций: иногда мы сопротивляемся им, затем ничего с ними не делаем, испытывая еще больше чувств, вызванных нашими чувствами, и утопая в потоке реактивных эмоций. Мы вспоминаем о том, что случилось, и размышляем, какие наши поступки предшествовали (если предшествовали) тому, что произошло. Мы раздумываем над тем, что можно было сделать, чтобы избежать того, что произошло. Мы рассуждаем, чем мы заслужили это. Мы думаем, что это несправедливо, и сожалеем, что ничего нельзя вернуть назад, чтобы все изменить. Мы думаем о том, что, сделай мы другой выбор, исход событий был бы совсем иной. И после такого сопротивления мы спрашиваем себя, что с нами не так, почему мы вынуждены постоянно бороться с собственным эгоцентризмом. Ведь, в конце концов, в мире происходят и более ужасные вещи.

Как бы жестоко это ни звучало, но единственный выход из этого – пройти через это. Единственный способ перевернуть страницу – это действительно поверить в возможность иного бытия, знать головой и верить всем сердцем, что мы можем жить жизнью, которая не будет крутиться вокруг наших былых страданий или страхов будущих проблем. Находясь в своей саморазрушаемой точке отсчета, мы не всегда это понимаем, но однажды мы почувствуем себя лучше, если только позволим себе оставить все позади, пройти через это. Со временем ситуация улучшится, но только от нас зависит, сколько на это уйдет времени. Все зависит от того, когда именно мы примем решение изменить истории, которые мы рассказываем о своей жизни, когда мы решим уделять больше времени созданию жизни своей мечты вместо того чтобы жаловаться на свою тяжелую долю, когда мы поймем, что только наша собственная любовь, прощение и принятие может иметь глубокую исцеляющую силу.

Возможно, если я перестану пытаться контролировать степень своих страданий, я почувствую боль, которая научит меня тому, что мне нужно делать, чтобы больше любить жизнь и меньше нуждаться в боли.

Когда я наблюдала за моей новой подругой, такой уязвимой и такой стойкой одновременно, мне захотелось полюбить и исцелить ее. Это не было заметно, но я знала, что внутри у нее была трещина. Я представляла себе, сколько ночей она провела в одиночестве и боли, как горько она плакала, кричала, стенала. Я видела, как она теряла сознание на руках тех, кого любила, тех, кто выжил и понимал ее. Я хотела избавить ее от всего этого. Я хотела спасти ее от страданий, которые, насколько я могла себе представить, пожирали ее душу днем и ночью. Я хотела стать ее антидепрессантом. Я хотела притупить ее боль, сделать ее бесчувственной к реальности потерь.

И вдруг я поняла, что в тот момент ей не нужен был герой. В этот самый момент она существовала отдельно от своего трагического прошлого. Она не металась, не жила воспоминаниями и не боролась с несправедливостью этого мира. Она реагировала на то, что проживала прямо сейчас. Она ела пусть и завядший салат, слушала музыку, которая, похоже, ей нравилась, общалась со мной, абсолютно незнакомым человеком, разделившим с ней незабываемый опыт в сердце ужасно банальной Таймс-сквер. Ей не нужен был кто-то, кто навсегда избавил бы ее от боли, потому что она жила, впитывая в себя навсегда одну минуту за один раз.

Каждый из нас в каждое мгновение выбирает, на чем сосредоточить свое внимание и что сказать самому себе. Мы всегда будем хотеть больше хорошего, меньше плохого и больше власти над распределением этого. И хотя мы не можем изменить того, что неотъемлемая часть жизни – это страдание, можем контролировать, как долго мы будем его терпеть и что будем с ним делать.

В значительной степени вопрос о том, почему мы должны страдать, совершенно неуместен, поскольку это лишь затягивает принятие того, что есть. Но человек стремится понять. Если мы собираемся сделать выводы, то они должны быть полезными, помогающими нам справиться с болью и освободиться от нее. Думая об этом, я спросила в Твиттере: «Почему в мире так много страдания?»

Сопротивляться боли и избегать ее причин любой ценой – естественный человеческий инстинкт. На самом деле речь идет о биологической реакции на предполагаемую опасность, которая подсказывает нам, когда нужно бежать, спасая свою жизнь, а когда (в некоторых случаях) просто сидеть и переживать из-за того, что мы не можем бегать так быстро, как нам бы того хотелось. Еще у древних людей выработалась отлаженная реакция «бей или беги», которая позволяла выживать в этом опасном мире. Единственное различие между человеком современным и древним – в том, что на нас уже не нападают львы. Наши опасности сегодня – это любовные неурядицы или конфликты с коллегами по работе. Чаще всего, когда мы начинаем кричать или топать ногами, нашей жизни ничего не угрожает. Это лишь страх последствий, которые потенциально могут оказаться для нас неприятными. Умом мы понимаем, что ссора или проблемы на работе для нас не смертельны и что наш стресс никак не может изменить то, что было, или то, что будет. Но мы приучили себя, что нужно бороться, чтобы взять верх над обстоятельствами, а когда они нам не подчиняются, мы впадаем в панику. Иногда мы сами причиняем себе вред, чтобы убедиться, что никто и ничто не может нам навредить. Мы предпочитаем причинить боль себе сами, впадая в стресс, переживая страхи, просто чтобы быть уверенными, что готовы к тому, что что-то потенциально может причинить нам страдания.

Как только мы решим, что готовы выучить соответствующие уроки, мы сможем превратить во что-то хорошее почти все, что причиняет нам боль.

С другой стороны, исторически так сложилось, что мы романтизируем боль. Мы с упоением читаем истории тех, кто выжил, мы смотрим фильмы и видеозаписи в сети, рассказывающие истории успеха людей, прошедших тяжелые испытания, и, соединяясь со своим внутренним Ницше, утверждаем: что нас не убивает, то делает нас сильнее. В какой-то степени это неплохо, ведь так мы напоминаем сами себе, что можем оправиться и вернуться к нормальной жизни после трудных времен! Но это выглядит так, будто мы убеждаем себя: чем сильнее боль, тем сильнее наш дух. Или, иначе говоря, чем тяжелее путь, тем большее вознаграждение ждет нас в конце пути. Выглядит так, будто мы верим, что чем больше страдание, тем важнее урок и тем больше мы сможем предложить миру. Или, возможно, мы медлим, до изнеможения пытаясь справиться с хаосом, чтобы не признавать, как глубока пропасть между тем, кто мы есть, и тем, кем хотим быть.