Чтение онлайн

Вначале я никак не мог приспособиться: руки больше давили ягоду, чем срывали. Потом приловчился, стал работать обеими руками. Но все равно медленно что-то наполнялась моя корзина. Уж и спина заныла от беспрерывных поклонов, а заглянешь в кузов — дно все еще просвечивает.

Только к полудню наполнилась первая тара — сначала у матери, потом и у меня. Сели на пенек, поели с аппетитом Прихваченный с собой хлеб, запили чаем из бутылки.

Вторая корзина пошла еще труднее. Спина совсем перестала слушаться: надоело ей без конца сгибаться и выпрямляться. Встал на четвереньки и так ползал по кустарнику. Я ругал втихомолку и ягоды: «Не могли вырасти погуще!»

— и корзину: «Как заколдованная, не наполняется, хоть тресни!»

Когда собирал последние пригоршни, в глазах прыгали огоньки, каждый листочек казался сверкающей ягодой.

Но всему приходит конец, и моим мучениям тоже. Мать отвела меня на край болота. Там сырым мхом я оттер черноту с рук и лица: стыдно ведь таким перемазанным появляться на дороге. Снова связали корзины, взвалили на плечи. Тяжесть сразу сгорбила, как старичка.

— Устал? — заботливо спросила мать, когда мы вышли на дорогу и остановились ненадолго, чтобы поправить перевязь. Стиснул зубы:

— Нет!

— Видишь, сын, как нелегко даются школьные деньги. Смотри учись хорошо, если все у нас получится как задумано. Ученому человеку жить легче.

Мать уголком платка вытерла запотевший лоб, поправив корзины на плече:

— Ну, пошли!

Заходящее солнце дробилось в розовых водах озера. Чайки, уставшие от дневных полетов, качались на волнах. Кричали, перекликались, словно у них шел спор, где лучше провести ночь.

Все короче становились мои шаги. Как я ни старался держаться рядом с матерью, все равно отставал. Она меня не ждала — приходилось бежать вдогонку.

Красная макушка солнца спряталась за горизонт, а мы всё шли и шли. Перевязь резала плечо, как острая пила. Корзины сползали с плеча через каждую сотню шагов. Ног под собой я не чувствовал: казалось, вместо ног у меня каменные тумбы. Когда в полной темноте мы подходили к дому, я уже и не поднимал их, а волочил по земле.

В комнате у меня только хватило сил сбросить с себя корзины. Не сняв даже постол, я мешком повалился на кровать…

Утром проснулся и никак не мог понять, где я: в лесу или дома? Черника так и плясала перед глазами.

Корзины с ягодой, накрытой широкими листьями папоротника, мать расставила у стены.

— Одевайся и начинай разносить. Одну корзину отнесешь мадам Карозе, другую — жене аптекаря Фрейберга. Затем бабушке доктора Рауве. Последнюю предложишь купчихе Бремзе.

Еще и продавать!

— А если они не купят?

— Тогда обойдешь всех богачей подряд.

Меня словно ушатом ледяной воды окатили. В горле застрял горький комок, в глазах снова заплясали темно-синие звездочки. Стоять у них под дверью, предлагать, унижаться, упрашивать…

Мать взглянула на меня искоса, сказала спокойно:

— Хочешь в школу — спрячь гордость в карман. Собрать ягоды — это полдела. Ягоды — еще не деньги.

Куда денешься! Я потоптался босыми ногами по прохладному полу, кашлянул:

— Сколько просить?

— Хорошо бы за твои маленькие корзинки выручить хотя бы копеек по тридцать. А мои побольше, за них проси тридцать пять. Не дадут — по пять копеек уступишь.

Двинулся я в нелегкий путь — ох, лучше бы еще раз туда и обратно по одиннадцать верст! Первую корзину, как мать и говорила, понес мадам Карозе. Та вышла из кухни с накрученными на бумажки волосами и, изобразив на дряблом лице сладкую улыбку, не спросила, а пропела тонким голоском:

— Что мальчику от меня потребовалось?

Я приподнял папоротник и предложил свой товар. Желтоватые костлявые пальцы сунулись в корзину, мадам бросила в рот горстку ягод.

— Дорого! — Она скривила бледные губы. — Черника твоя мелкая и кислая.

У меня глаза наполнились слезами. Это неправда, неправда! Ягоды из дальних лесов самые лучшие, самые сладкие — это знают все в местечке. Но я пришел сюда не спорить, а продавать. Проглотив обиду, назвал место, где собирали чернику, — Зиемерский бор, разгреб рукой ягоды, показывая, какие они крупные. У мадам Карозе жадно загорелись глаза. Но она сказала:

— Короче: хочешь — получай двадцать пять копеек. Не хочешь — ешь сам!

Жалко было отдавать так дешево. Но возьму ли больше? Может, пробегаю без толку по местечку?

Домой я вернулся хоть и с пустой корзиной, но с таким траурным выражением на лице, что мать сразу все поняла.

В тот день я обошел много богатых домов. Предлагал, показывал, уговаривал. Всюду пробовали, небрежно перебирая ягоду в корзине, морщились, торговались…

А вечером, когда мы с матерью стали считать вырученные деньги, не вышло даже полного рубля.

Еще дважды ходили мы по ягоды в далекий лес. Лишь тогда мать смогла отнести один серебряный рубль в общинную школу, а на другой купить учебники и тетрадки.

Ничто в мальчишечьи мои годы не далось мне так трудно, как школьные деньги.

С восхода солнца мы рыбачили на берегу озера возле Храмовой горки. Рыба просто не хотела ловиться, только трогала крючок, обкусывала червяка — и все. Напрасно мы снова и снова забрасывали удочки.

Что за рыбалка без клева? Скука. Наш приятель Август, сын соседского столяра, предложил:

— Знаете что, ребята, давайте лучше вырезать лодочки из сосновой коры.

— Да ну! — дружно скривились мы с Густавом. — Скажешь тоже! А нож?

Но Август хитро посмотрел на нас и медленно, как фокусник, вытащил из кармана складной нож. Новый, с блестящей черной ручкой.

Я вытаращил глаза, брат — тоже. Что за чудо! Откуда у Августа это сокровище? Такого ножа нет ни у кого из наших мальчишек! Ну, может, у двоих-троих, самых богатых.

— Покажи! Ну, покажи, пожалуйста!

Август пристально осмотрел меня с головы до ног, словно решая, может ли он доверить мне свое богатство. Потом великодушно протянул руку. На ладони лежал нож. Нет, что я говорю: не нож — греза, мечта!

Я несмело провел пальцами по гладкой рукоятке. На конце было небольшое сквозное отверстие. Август пояснил:

— Для веревки. Просунуть и привязать к руке. Тогда навечно, никогда не потеряешь.

А лезвие… Блестит, точно зеркало, и буквы выдавлены. Я стал разбирать: