Чтение онлайн

Надо было продолжить разговор, я еще не задал самых важных вопросов. Мне, пожалуй, надо было подумать: одно дело, если Игорь скрывал свои способности от всех, другое – если Алик знал и сам учил сына, как нужно вести себя в тех или иных ситуациях. Интересно, какими словами он объяснял ребенку, что Многомирие – это гигантский, может, даже бесконечно большой куст, в котором одна ветвь вырастает из другой, и каждая – целый мир, бесконечная вселенная, и то, что существует в одном мире, одной ветви, одной вселенной, может не существовать в другой, даже если они отпочковались от общего ствола, общей причины?

– Вот это, – сказал Игорь, – тетрадка из моей другой школы.

Он протянул руку и взял со стола, на котором сам бы черт сломал свою гуттаперчевую ногу, помятую, в полиэтиленовой обложке, тонкую школьную тетрадку с надписью на иврите большими печатными буквами: «Игаль Гринберг, класс «далет 2». Открыв первую страницу, Игорь протянул мне тетрадь, и я увидел рисунок. Ребенок – это было очевидно – старался, но все равно получилось криво, одни детали оказались прорисованы очень основательно, видно было, что несколько раз стирали нарисованное резинкой, а потом рисовали опять, некоторые же места были только намечены, невнятный пунктир, будто собирались потом уточнить, но то ли не хватило времени, то ли желания, то ли скорее всего фантазии, потому что…

Потому что нарисованный автомобиль вряд ли существовал на самом деле – я, во всяком случае, никогда таких не видел: почти правильный шарик, из которого во все стороны торчали, как у ежика, десятки длинных иголок, на концах которых были прицеплены колесики, а в центре шарика Игорь нарисовал дверь, обычную, как у всякого всамделишного автомобиля, стекло наполовину опущено, и видно, что за рулем (тоже обычным, ничего особенного) сидит водитель – рисовать людей у Игоря не очень получалось, у парня был слишком длинный нос, волосы, будто змеи, и глаза – оба! – получились на одной стороне лица, как это изображали древние египтяне на своих совершенно, по их мнению, реалистичных фресках.

– Это, – я опять с трудом подбирал слова, – это ты видел в том мире… и по памяти нарисовал, да?

– Почему по памяти? Такая машина – она «даяцу» называется – у Юваля из нашего класса.

Он наморщил лоб, подумал и добавил:

– Из нашего другого класса. Там. Не здесь.

– Она что, умеет переворачиваться? – с недоумением спросил я. – Эти колеса… на крыше…

– Это не крыша, – покачал головой Игорь. – Это круглый такой пол. И крутится. Знаешь, как интересно кататься? Уф… Я так испугался первый раз, когда Юваль меня катал!

– Юваль тебя катал, – повторил я, и только после этого до меня дошло.

– То есть, – сказал я, – ты хочешь сказать… что ты не только видишь и слышишь то, что… ты еще там бываешь… физически то есть я хочу сказать…

Правильных слов у меня больше не было. Игорь наверняка не понял, о чем я хотел у него спросить. А сам я понимал?

– Папа сказал, чтобы я никому не рассказывал, – виновато произнес мальчик, отбирая у меня тетрадь и бросая в груду таких же; наверняка ни мама, ни бабушка не могли знать, к какому миру принадлежали те или иные тетради, лежавшие грудой на столе, откуда были учебники, а может, и игрушки тоже, вон тот клоун, валявшийся на полу в углу комнаты – что-то в нем было такое… странное… да нет, просто обычный маленький клоун за двадцать шекелей, с большим оранжевым носом, только с содранным уже колпаком и плешью на затылке.

– В какую школу ты ходишь? – Вопрос вырвался у меня будто сам по себе, не я его задал, а кто-то, вдруг завладевший моим сознанием, кто-то, более чем я компетентный, знающий, что и как спрашивать и как интерпретировать ответы, какими бы странными они ни оказались.

– В «Леви Эшколь», – ответил Игорь, не найдя в моем вопросе ничего странного, и добавил именно то, что я, оказывается, хотел услышать: – Здесь. А там – в «Бегине».

– В «Бегине», – повторил я. – Послушай, но в «Бегин» далеко идти, это же на другом конце города!

– Ну, – сказал Игорь, – там мы живем рядом с «Бегином», там до «Эшколя» дальше.

– Там до «Эшколя» дальше, – повторил я, соображая. Нет, это просто невозможно. Он что, действительно живет в двух мирах сразу? И так, что ни мама, ни бабушка, ни друзья, ни учителя, ни я, черт меня возьми, и никто на всем белом свете не догадывается? Кроме отца, который наверняка знал все, помогал сыну и, судя по его словам, требовал (или просил?), чтобы Игорь никому и никогда не рассказывал о том, что видел, чувствовал, понимал, знал… Зачем?

Я понимал – зачем. Это-то понять было легко – Алик не хотел, чтобы к Игорю относились, как к изгою, не такому, как все, странному; он сам так жил и не желал такой судьбы своему сыну.

Но Алик должен был понимать, и понимал, конечно, не дураком же он был, что все равно двойная жизнь Игоря станет известна – сначала маме и бабушке, потом друзьям (а может, наоборот, сначала кому-то из друзей, а потом маме с бабушкой), и наконец, каждому, и на Игоря станут показывать пальцем, и будут над ним смеяться, и можно себе представить, какие разговоры пойдут у него за спиной, а может, и в его присутствии. Если Алик хотел оградить сына от такой жизни, то должен был понимать, что это все равно не получится – когда-нибудь настанет день…

Может, он хотел этот день отдалить? Когда-нибудь… Когда мальчик научится жить в двух (может, не в двух, а больше?) мирах, как в единой и неразделимой вселенной?

Не знаю.

Но теперь я не мог задать Игорю тот вопрос, с которым пришел. Нужно было заново обдумать все произошедшее, понять, как вписывается в картину и вписывается ли вообще то обстоятельство, что Игорь умеет делать то, чего его отец не умел.

Когда печень Алика оказывалась на соседней ветви Многомирия, а ему доставалась на время печень другого Алика, он все-таки оставался самим собой, личность оставалась той же личностью, правда, с некоторыми психологическими отклонениями, связанными с тем, что он иногда видел, слышал или ощущал происходившее в другой реальности. А если Игорь… Что-то здесь не так, или я чего-то решительно не понял в его рассказе. Если Игорь способен перемещаться на другую ветвь Многомирия, значит, на нашей появляется мальчик из соседнего мира – другой человек, другая память, другая внешность, в конце концов, ведь у того Игоря может быть, например, синяк от вчерашней драки, а наш Игорь не дрался.

Если происходит перемещение… Как? Обмен телами – как у Алика менялись печень или легкие? В одежде нашего Игоря вдруг оказывается он же, но другой? Или обмен происходит вместе с одеждой? Чушь, этого, конечно, произойти не может. Почему? Что я вообще знаю о таких склейках?

– Наверно, – сказал я, – там очень интересно? Я имею в виду в другом мире…

Игорь посмотрел на меня с сожалением.

– Нет, – сказал он. – Какая разница? Только путаешься…

Ну да. Там он ходит в «Бегин», здесь – в «Леви Эшколь». Там у него одни друзья, здесь – другие.

– Там, – сказал я, – ты со Шмуликом дружишь, а здесь вы всегда ссоритесь.

– Нет, – сказал он, подумав, – там мы тоже ссоримся.

– Послушай, – решился я все-таки задать наводящий вопрос. – Это случается… неожиданно, да? Вот сейчас мы с тобой разговариваем, и вдруг вместо тебя передо мной… тоже ты, но уже другой, оттуда… Или ты сидишь с мамой или бабушкой, и вдруг…

– Нет, – покачал головой Игорь. – Так не бывает.

– А как?

– Ну… Если я не хочу… Ну, мы в футбол играем. Или с мамой уроки делаем… Или бабушка мне яичницу приготовила… В общем, если я не хочу. Я говорю: не надо. И все.