Чтение онлайн

Тропа вьётся от каменного жилища, которое мы уже описывали, по верху этого берега до равнины, завершаясь необычным выступом в несколько футов длиной, который вдаётся в поток в форме большой змеиной головы. С этого выступа открывается прекрасный вид на деревню, жителям которой он по традиции известен как Хмельной Нос. Тропа, которая здесь завершается, интересна из-за постоянного присутствия единственного существа, которое ходит по ней много лет. Час за часом, день за днём, и в бурю, и в солнечную погоду видят, как оно плутает среди деревьев или медленным шагом движется по тропинке, окаймлённой густой травой. Долгие годы оно остаётся безмолвным — не из-за немоты, а из-за привычки к молчанию. Оно доброе и безвредное, и по его спокойному поведению небрежный наблюдатель может принять его за размышляющего философа, а не за человека, охваченного лёгким, безобидным помешательством, о котором свидетельствуют своеобразное выражение его ясных, голубых глаз и его упорное молчание.

Но сейчас мы описывали последствия, а не то, что произошло во время нашей истории. Тогда склон холма и вся обширная равнина были сплошным лесом, но берег у речки был почти такой же, как сегодня, только заросли были немного более пышными. Хмельной Нос был покрыт густым слоем травы, на нём росли два-три деревца и кое-где полевые цветы.

После восхода луны вечером того дня, когда Сара Джонс разговаривала с индианкой, эта необычная женщина стояла на Хмельном Носу, ожидая появления молодого Данфорта. Несколько раз она подходила к краю выступа, жадно оглядывала реку, затем снова возвращалась в тень и со сложенными на груди руками продолжала своё дежурство.

Наконец до неё донёсся слабый звук с другого берега. Она выскочила вперёд и, опираясь о деревце, нагнулась над потоком. С повисшей в воздухе ногой, с полуоткрытым ртом, левой рукой отбрасывая со лба волосы, она пыталась определить природу звука. Под её весом деревце согнулось и затрещало, но она не двигалась. Она не отрывала взгляда от места, откуда исходил звук, и её глаза сияли при лунном свете странным, неопределённым блеском.

Каноэ отошло от берега и направилось в ту сторону, где стояла индианка.

— Это он! — вырвалось из её уст, когда луна осветила ясный лоб и изящную фигуру молодого человека, который стоял в лодке. Сделав глубокий вдох, она отступила назад, сложила руки на груди и ожидала его прихода.

Деревце едва успело выпрямиться, когда юноша завёл каноэ во впадину в береге, забрался вверх по крутому склону Хмельного Носа через заросли и подбежал к индейской женщине.

— Малеска, — сказал он и дружески протянул руку, показывая, что он её узнал. — Моя славная, добрая нянюшка, поверь мне, я так рад, что снова тебя нашёл.

Малеска не взяла его за руку. Она внимательно, жадно посмотрела в его лицо и бросилась к нему на грудь, рыдая в голос, бормоча нежные, ласковые слова и содрогаясь всем телом от непреодолимого порыва чувств.

Юноша отшатнулся и нахмурил свой высокий лоб. Его предрассудок был оскорблён, и он силился оттолкнуть её от себя. Даже благодарность за всю её доброту не могла победить то отвращение, которое он почувствовал от объятия дикарки.

— Малеска, — почти сурово сказал он, пытаясь отцепить её руки от своей шеи. — Ты забыла… я больше не мальчик… успокойся… Скажи, что я могу для тебя сделать?

Но она вцепилась в него ещё сильнее и ответила мольбой, которая потрясла его до глубины души:

— Не отталкивай свою мать… она так долго ждала… сын мой… сын мой!

Юноша не осознал всего значения этих слов. Они были полны таких трогательных чувств, с какими он раньше не сталкивался; но она была его нянькой, они давно не виделись, и сила её привязанности на миг заставила его забыть о её расе. Он был тронут почти до слёз.

— Малеска, — добродушно сказал он, — до сих пор я не знал, что ты меня так любишь. Но в этом нет ничего странного — я помню, что ты была мне почти как мать.

— Почти! — вскричала она, подняв голову, и луна осветила её лицо. — Почти! Уильям Данфорт, клянусь, и пусть бог будет мне свидетелем, что ты мой сын!

Юноша вздрогнул, как будто в его сердце вонзился кинжал. Он оттолкнул от себя взволнованную женщину и, склонившись, сурово посмотрел ей в глаза.

— Женщина, ты обезумела? Как ты смеешь такое утверждать?

Он почти свирепо схватил её за руки. Казалось, что он борется с искушением ударить её за оскорбительные слова, но она подняла глаза, и в них было такое нежное выражение, которое отличалось от его почти сумасшедшего взгляда.

— Обезумела, сын мой? — сказала она серьёзным голосом, от которого спокойный воздух задрожал. — Это было священное безумие — безумие двух искренних юных сердец, которые забыли обо всём ради того, чтобы навсегда быть вместе; это было безумие, которое заставило твоего отца прижать к груди дикую индианку, совсем юную девушку. Безумие! О, я могу впасть в безумие от нежности при мысли о тех временах, когда тебя, такого кроху, положили ко мне на руки, когда моё сердце заныло от любви, чувствуя хватку твоей маленькой ручки и слыша твоё тихое бормотание. О, это было сладостное безумие. Я бы умерла, чтобы познать его снова.

Юноша ослабил хватку и стоял, отрешённо глядя на неё и бессильно опустив руки. Но когда она снова кинулась к нему, он впал в буйство.

— Боже милосердный! — почти завопил он, обхватив ладонями голову. — Нет, нет! Этого не может быть… Я — индеец? Полукровка? Внук убийцы моего отца? Женщина, скажи правду. Я хочу услышать проклятую историю моего бесчестия. Если я твой сын, докажи это… докажи!

Когда бедная женщина увидела, какую ярость она вызвала, она сжалась в тихом ужасе и долго не могла ответить на его дикую мольбу. Наконец она сбивчиво заговорила. Она рассказала ему обо всём — о его рождении, о смерти его отца, о своём путешествии на Манхеттен, о жестоком обещании скрывать родственные отношения между ней и её ребёнком, которое была вынуждена дать. Она рассказала о своей одинокой жизни в вигваме, о страстном желании, которое заставило мать заявить о любви к её единственному ребёнку, когда тот оказался поблизости. Она не просила, чтобы он признал её своей родительницей, она хотела только жить с ним хотя бы в качестве слуги, если он пожелает, только смотреть на его лицо, только говорить о своей любви наедине, когда рядом никого нет.

Он стоял и молчал, склонив к ней бледное лицо, слушая её быструю, сбивчивую речь. Затем она увидела, как его лицо содрогнулось при лунном свете. Он задрожал и схватился за деревце.

— Малеска, — ошеломлённый, убитый горем, сказал он, — отрекись от своих слов, если ты не хочешь видеть меня мёртвым у своих ног. Я молод, и меня ожидает мир счастья. Я собираюсь жениться на такой нежной… такой чистой… я, индеец… собираюсь отдать свою запятнанную руку милому созданию с неиспорченной кровью. Я, который так гордился, что вознесу её в более возвышенное положение. О, Малеска! — вскричал он, неистово хватая её за руку. — Скажи, что это выдумка — печальная, жалкая выдумка, которой ты хотела наказать мою гордость; только скажи, и я отдам тебе всё, что у меня есть — до последнего фартинга. Я буду любить тебя больше, чем тысяча сыновей. О, если у тебя есть милосердие, опровергни эту проклятую ложь!

Он весь трясся от волнения и смотрел на неё так, словно молил о спасении жизни.

Когда несчастная мать увидела, какое страдание она принесла своему гордому и чувствительному сыну, она готова была отдать жизнь, лишь бы отречься от своего рассказа, вызвавшего такую муку, но при этом не запятнать свою душу ложью.

Но слова — это ужасное оружие, которое проверяется только в действии. Они пронзают сердце, как острые стрелы, и их не может выдернуть даже та рука, что их пустила. Подчас пропитанные ядом, они навсегда отравляют память. Слова — это, в самом деле, ужасно! Бедная индейская мать не могла отказаться от своих слов, но она попыталась утешить гордость, которую так сильно задела.