Чтение онлайн

За час в большой раковине набралось несколько глотков. Лежа на животе, каждый из нас с удовольствием глотнул родниковой воды. Она была мягкая, с привкусом свежей глины и корня бузины. Я набрал бутылку воды с собой. До прихода ночи мы вернулись в лодке на остров.

И с большой предосторожностью развели огонь. Ибо на листьях деревьев над нами ярко отразилось взметнувшееся вверх пламя костра.

Перед наступлением сумерек расквакались лягушки. Ночь прошла спокойно.

Все следующие дни были похожи на первый день, а ночи — на первую ночь. Глубокий покой воцарился в наших душах и вокруг нас. Первые часы опьянения свободой прошли, и наша жизнь подчинились ритму сонных вод. Мы согласовывали наши движения с солнцем и ветром, голодом и отдыхом. Невероятная полнота жизни распирала наши сердца.

Все, что мы делали, тянулось медленно, а нам казалось, что время летит очень быстро. В сонных водах все движения неспешны. Даже лодка медленно плавала от одного острова к другому. Мы жили неторопливо, а дни растягивались. Мы любили их за продолжительность и мнимую монотонность. Нет ничего упоительнее, чем открывать жизнь в тех местах, где воздух и вода кажутся сонными.

Конечно, есть часы, когда они отдыхают; но даже во время отдыха тайно кипит в них жизнь тысячи невидимых существ.

Я понял все это тогда, и с тех пор никогда не забываю.

Днем воздух кротко застывал, и река становилась зеркальной. Утренний ветерок утихал, земля и вода погружались в дрему.

В одиннадцать часов Гатцо нырял под воду. Со сладким чувством ужаса я наблюдал, как, погружаясь наискось, его загорелое тело уплывало все дальше и дальше на темное дно с опасными водорослями. Я видел, как его ноги то сгибались, то разгибались в зеленоватой воде. Он подолгу плавал на глубине так вольготно, словно был создан не только для суши, но и для воды. С замиранием сердца я следил за ним, и он казался мне неведомым подводным животным. Я удивлялся, когда он с закрытыми глазами, важным лицом и мокрыми волосами, с которых стекала вода, всплывал в десяти шагах от лодки, где я, не умея плавать, с тревогой дожидался его.

Он шел обсохнуть на берег. От его загорелой кожи под прямыми лучами солнца шел пар.

Плавать я не умел и в купаниях не участвовал. Иногда он заплывал в протоки, и, когда исчезал из вида, на меня нападал панический страх. «А что, если он не вернется? Утонет? Что я буду делать один?» — думал я.

Для меня одного лодка была слишком тяжела. И потом, у меня не было опыта свободной и дикой жизни, к которой он, кажется, привык.

После полудня было жарко. Мы засыпали. И, кроме жужжания насекомых или неожиданных всплесков карпа, ничто не нарушало тишину.

В часы послеполуденного отдыха мы мирно спали на островке в тени камышей и карликовых берез. Иногда мы отводили лодку в укрытие в зеленый туннель. Там росли красные ивы и «серебристое дерево», похожее на оливковое. Поставив лодку на якорь у корней ивы, мы до самого вечера беззаботно наблюдали, как порхают над водой бабочки, поденки-однодневки и стрекозы, как без устали суетливо скользят по воде жуки-водомерки ради им одним понятного удовольствия ее рябить…

Разговаривали мы мало. Гатцо нарушал тишину, только чтобы прошептать:

— Паскал?, сиди тихо, тут зверь.

И мы боялись пошевелиться.

Метелка камыша подрагивала. Часто, кроме этого трепета, ничто не выдавало присутствия промелькнувшего зверя. Он был невидим, но иногда из камышей высовывалась острая мордочка со злыми глазами — ласка. Осторожно понюхав воду, она исчезала в зарослях.

Успокоенная нашей неподвижностью, водяная крыса пугливо выскальзывала охотиться на берег. Она оставалась с нами недолго.

Утка-мандаринка или лысуха пересекали протоку и скрывались в камышах, оставив лишь легкую рябь на воде. Иногда под сводами деревьев, словно стрела, пролетал зимородок, слегка касаясь воды брюшком.

В наше пристанище со стороны берега приходил вечер. Вода отдала розово-гиацинтовым или золотым блеском. Багряная листва отражалась на гладкой поверхности тихой протоки.

На ночь, отталкиваясь с помощью шеста, мы потихоньку выплывали на речной простор.

На глубине трех метров мы бросали маленький якорь. Здесь мы чувствовали себя в безопасности, а берега по-прежнему боялись.

Сидя на носу лодки, мы жевали печенье и сухие фиги и смотрели, как опускается темнота.

Когда ночь с алмазным мерцанием звезд полностью вступала в свои права, Гатцо становился доверчивее и беседовал со мной. Темнота нас сближала.

— Тут, наверное, совсем близко выдра, — говорил он мне.

— Где?

— В зарослях ольхи. Она ходит на водопой. Я каждую ночь ее слышу.

— Поздно?

— Да, очень поздно.

— Ты просыпаешься?

— Она меня будит. Когда она пьет, то шлепает по воде. Это сильный зверь.

— Хотел бы я его увидеть, — шептал я.

— Как ты ее увидишь? Луны же нет…

Действительно, луны не было, только еле различимый серпик на горизонте. Потом он и вовсе исчезал.

Ночь принадлежала только звездному царству.

Высоко в темном небе со всех сторон свешивались, искрились, перекрещиваясь сияющими серебряными ветками, звезды, а в неподвижной воде вокруг нас мерцали тысячи чистых огней. Мы плавали вне времени и пространства между сводами звездного неба и его отражением в реке…

Древесные лягушки квакали целой колонией, иногда от их концертов бывало жутко.

Позднее недалеко от нас более нежно запевала колония жаб. Они мне больше нравились. Везде, в зарослях и в воде, на берегу и на деревьях, с наступлением ночи закипала жизнь, непонятная и таинственная. В камышах барахталась утка. На темном тополе ухал сыч. В кустах рыскал сильный барсук. Каменная куница скользила с ветки на ветку, незаметно подрагивали два-три листочка. Вдалеке тявкал загулявший лис.

— Лис — грустный зверь, — сказал мне Гатцо. — Он умеет думать.

Я не очень понимал.

— Гатцо, почему он грустный? Из-за того, что умеет думать?..

Но Гатцо промолчал. Он лишь сказал:

— Он потерял рай… Так у нас рассказывают старики, им лучше знать… Ты слушай, слушай…

И я слушал. На берегу пела удивительная птица. Каждую ночь, в одно то же время, с вершины молодого вяза раздавалась над водой и полями ее брачная песня. Лис затаился. Мы тоже сдерживали дыхание. Голос соловья в последние апрельские ночи, насыщенный трелями и свистами, был прекрасен. Под эти нежные звуки мы засыпали. Сон в эти ночи был легким, и мы просыпались несколько раз задолго до утренней зари.