Чтение онлайн

В действиях Иоанна всегда превалировали военные цели и силовые приемы, и они не могли не найти отражения в словах и призывах.

Если Сергей Михайлович Соловьев приводит диалог между царем и Старицким в развернутом фрагменте, то Николай Михайлович Карамзин, который обладал еще и писательским мироощущением, передает слова Иоанна в переложении, которое из-за своей краткости более приличествует месту и времени. У Карамзина больше энергии, больше военного, и ощущения перед решающим броском выражены ярче. Все эти тонкости играют огромную роль при художественной реконструкции далекой исторической эпохи. О них надо четко и недвусмысленно сказать читателю.

Повторим слова воевод, которые ответствовали менее опытным сотоварищам, радовавшимся пустынности казанских стен и спокойствию, в которое был погружен город: «Будем тем осторожнее!»

Да, будем тем осторожнее, воспроизводя речи и события, пойдем за непреложной сутью характеров, если факты отсутствуют, недоступны или недостаточны. При романном развертывании биографии Малюты подобная осторожность и настороженность будут служить не ограничением, а подспорьем, превращая фантазию и домысел в реальность. К сожалению, русские летописи иногда напоминают роман, в чем упрекнуть заключенных в келии Пименов по меньшей мере грешно, ибо и в более поздние времена делались попытки через литературу закреплять сгруппированные под тем или иным углом зрения исторические факты. А перо только направь, только дай ему волю! Оно историю превратит не просто в роман — в оперу. Вслушайтесь в интонацию Иоанна. Он уже на подмостках. Мгновение — и государь запоет. Летопись отдаляется от реальности и плывет к берегам искусства — искусства прекрасного, сильного, волнующего, но одновременно и обедняющего жизненную фактуру. Нам привычнее красочная, мелодичная и шумная опера звоном мечей и грохотом барабанов, чем сухая, жесткая и ломкая истина.

С чем не сравнивали покорение Казани! Но с годами падение города заняло в перечислении завоеваний русских царей свое необычайное место. Здесь завоевательный характер Москвы проявился во всю ширь и мощь. Возникшее на развалинах Золотой орды Казанское ханство долго служило камнем преткновения для распространения на восток русской державы. Волга, берущая начало в недрах России, никогда бы не принадлежала ей, если бы Казань продолжала существовать в том виде, в каком была при родителях Иоанна. А без Волги — какая Россия?!

Волга, Волга, мать родная, Волга — русская река… Из песни слова не выкинешь. Если бы я писал историю завоевания казанского края, я бы обязательно остановился на маневрах Иоанновых войск и подробно рассказал, куда двигался какой полк, кто прославил себя отчаянными подвигами, как разворачивалось действо, и, безусловно, обратился бы к татарским источникам. Не стоит ссылаться лишь на поэтически составленные и изумительно оформленные русские летописи. История не должна опираться исключительно на субъективный взгляд патриотически настроенного свидетеля.

Через день после событий в Арской башне Иоанн велел рвануть главный подкоп. Поднятая до небес земля, обломки строений, камни, горящие бревна и даже люди были подброшены вверх с невероятной устрашающей энергией и падали вниз губительным водопадом. Ничего подобного никто раньше вообразить не мог. Тишина не успела воцариться, как грянул новый взрыв чуть ли не громче первого, и доблестные войска, позабыв, что и воины смертны, ринулись на приступ. Воля казанцев к сопротивлению поборола страх, и они, смирив себя, ждали удобного момента, то есть приближения передовых и самых отчаянных, чтобы начать стрельбу. В русских полетело все, что способно было преодолеть закон земного притяжения: стрелы, пули, ядра, камни. Тьма еще гуще закрыла взбудораженное, подернутое покрывалом из густой пыли небо. Кипящий вар, тяжеленные бревна, куски стен катились навстречу русским, бросившимся в пролом. Гибли сотнями, тысячами, но промедление было смерти подобно. Если бы передовые отряды не пожертвовали собой, то к праотцам отправилось бы неисчислимое количество храбрецов и никакой казне не хватило бы богатств прокормить жен и детей усопших, если поверить в обещания Иоанна. Штурм стен в таком виде мог существовать как военное действо лишь в средние века, когда жизнь человеческая представляла собой отрицательную величину: с ней никто не считался. Нижние подталкивали успевших забраться наверх, рвы гатили телами, и трупы представляли собой заслон пулям и стрелам. Рукопашная — самый бескомпромиссный вид боя — была чуть ли не единственным тактическим инструментом борьбы. А в рукопашной русский человек неодолим. Но надо его довести до рукопашной.

Дикая свалка царила на улицах города, куда ценой огромной крови втеснились — какое прекрасное слово: втеснились! — вперемежку татары, и русские. Первые держались крепко. Уже не шла речь об их спасении и свободе родных и близких. Здесь шла речь о мужестве — даже не о силе и мощи наступающих и обороняющихся, а именно о мужестве: кто кого одолеет в единоборстве. Вот бежит навстречу врагам пронзенный русской стрелой татарин, и в каком-то молниеносном порыве достает кривой, обагренной кровью саблей не успевшего отскочить противника, и падает, унося в царство смерти еще одного. Вот русский витязь, иссеченный кинжалом, в зверином объятии душит выхваченного из расстроенных татарских рядов высокого юношу, одетого в яркий халат и защищенного блестящими доспехами, которые и становятся под безумным натиском витязя причиной его гибели. Едигер со свитой вынужден сам вступить в сражение.

Казань пласталась в развалинах. Ее сверкающая красота и богатство отвлекли нападавших, и они, перестав разрушать, кинулись грабить. Грабеж — занятие увлекательное. Ведь надо рассмотреть, что берешь, — только успевай растопырить гляделки и оценить. Угнанные позднее обозы свидетельствовали, что хоть и хватали в каком-то чаду, но вещи присваивали небесполезные. Впрочем, татары бесполезные предметы в домах не держали. У них все с толком было устроено — хорошо и удобно. Особенно посуда русским нравилась, взоры их притягивали разноцветные ткани и ковры. Татары мастера и сами делать, и привозить купленное со всего света. С казанского разорения многие усовершенствования в быту на Руси пошли. Форма изделий, к примеру, стала мягче, пластичнее, поверхности — колоритнее, разнообразнее мотивы, причудливей орнамент. Поверженная Казань в каком-то смертельном броске переместила в Московию яркие свои всходы, изумлявшие позднее европейцев. Массовый грабеж превратился в культурное пришествие и довольно быстро повлиял и на духовный и на материальный облик государства Российского. Связь Казани и Москвы с той поры уже была неразделима.

Но сейчас грабеж и бессмысленная погоня за узкоглазыми и гибкими красавицами вынудили передовых воевод усомниться в неотвратимости успеха. Разъяренные татарские воины донельзя усилили сопротивление. Даже мертвые сражались, мясом и костями преграждая путь завоевателям. Русские дрогнули и побежали, оставляя сечу и забыв о призывах царя и данных клятвах.

Басмановский отряд, засевший в Арской башне, внезапными вылазками крепко помог стрельцам Воротынского. А когда начался грабеж, Басманов велел Малюте ловить разбойников и мародеров, которые не о триумфе русского оружия думали, а о наживе. Прячась за спинами воинов, торговый люд, приехавший из Свияжска в надежде разбогатеть, проникал в развалины, выгребая оттуда, что только удавалось. Слуги их стаскивали добычу в русский лагерь. За несколько часов какой-нибудь убогий кашевар или лекарь превращался в Креза. Никто не умел прекратить хаос.

— Скачи к Воротынскому, — приказал Малюта брату Василия Грязного Григорию, — пусть шлют подмогу. Вишь, как наши пустились наутек. А все воровство подводит! Того и гляди, не удержимся.

Ставка Воротынского на полпути к царскому шатру была надежно прикрыта турами. Григорий Грязной перебрался чуть ли не по одним трупам через ров, некогда наполненный водой, а теперь заваленный грязью, бревнами и обломками стен вперемешку с изуродованными и бездыханными воинами. Поймал одиноко стоящего коня, выдернув ногу свалившегося татарина из стремени, и помчался, прокладывая себе дорогу нагайкой среди беспорядочно отступавших. До его ушей доносился вопль недавних еще победителей:

— Секут! Секут! Спасайся!

Смятение близилось к ужасному, драматическому апофеозу. Жажда наживы пересилила инстинкт самосохранения. Приободрившиеся татары увеличили нажим. Князь Михайла Воротынский сам поехал к царю и застал его в некоторой растерянности. Свежих отрядов, не побывавших в битве, кроме Царского полка, не оставалось. Но Иоанн не решался вдали от Москвы по первой просьбе воевод отдать тех, кто ближе к нему стоял и, в сущности, являлся опорой престола и личной охраной. Перед Иоанном возникла та же дилемма, что и перед Наполеоном Бонапартом через два с половиной столетия. Французский император не решился ввести в бой Старую гвардию — прошедших огонь и воду преторианцев. Молодой русский государь взял святую хоругвь и стал перед царскими вратами, бросив клич:

— Вперед! С нами Бог!

Бог действительно оказался с ними, потому что бегство прекратилось, добычу бросали прямо на землю и возвращались под стены Казани, которую плотно укрывала черная пелена пыли и гари.

В кипящей битве отличились многие. Братья князья Курбские проявили себя не только смелыми бойцами, но и хитроумными тактиками. Всего с двумя сотнями воинов они блокировали истекающих кровью татар в тесных улицах, вынудив их задыхаться среди пожарищ. Они погнались за ушедшими к мелкой речушке Казанке и погубили там немало отчаявшихся защитников города. В летописях след свой оставили десятки прославленных воевод и воинов. Князь Палецкий, князь Микулинский, князь Старицкий, боярин Шереметев, боярин Данила Романович Захарьин-Юрьев, князь Александр Горбатый-Шуйский, князь Василий Серебряный, боярин Басманов и многие, многие другие. К сожалению, подвиги тысяч простолюдинов не привлекли подцензурного внимания летописцев. Они сосредоточивались лишь на героях и вождях. Самоцензура среди «пименов» тоже была распространена не менее, чем в нынешние времена, а иногда чудится, что и более.