Чтение онлайн

Бледнели, увидев Люху.

А Люха этого не выносил.

Удивительная вещь — рождение замысла.

Вот только что ты ничего такого не знал, ни о чем таком даже не задумывался, ничего такого в голову не приходило, и вдруг — на тебе! Вот он — Люха, глаза выпуклые! Инопланетянин! Преступник!

Кто подсказал?

Вечный вопрос.

Над ним я и ломал голову, пока наш самолет трясло над Витошей при заходе на полосу Софийского аэропорта.

От жгучего болгарского солнца, от игры теней, запаха листвы, от незнакомого, но как бы и знакомого говора прозаика П. понесло в странные словесные дебри. Он прямо с ума спрыгнул. Пока мы проходили паспортный контроль и таможню, пока нас разыскивала переводчица, назвавшаяся вовсе не болгарским именем, прозаик П., оглядывая лица мелькающих вокруг людей, зачем-то сообщил нам, что на голове среднестатического простого человека, в том числе советского, произрастает около 125 000 волос.

— Не мало? — засомневался я.

— Бывает и больше, — неохотно согласился прозаик.

А вообще, снова воодушевился он, за обычную жизнь обычного среднестатистического человека, в том числе советского, на его голове отрастает, и соответственно выпадает в процессе лысения, почти полтора миллиона волос.

Это была уже более солидная цифра, но я и ее собирался опровергнуть. К счастью, переводчица Лида тоже оказалась вовсе не молчаливой особью. Показывая какой-то памятник, она напомнила нам об общих исторических корнях, о Кирилле и Мефодии. И подчеркнула нерушимую связь славянских народов. Я был рад, что ей неизвестны мои стихи о шалостях советского князя Святослава.

Поправляя галстуки, потея в черных официальных пиджаках, прозаик П. и поэт К. благожелательно прислушивались к переводчице, причем каждый нашел возможность и ей сообщить что-то полезное. Прозаик П., например, напомнил о том, что болгар от фашизма освободили простые советские люди, а поэт К. подтвердил слова прозаика вполне недвусмысленными намеками на кипящую вокруг жизнь: дескать, вот неплохо у вас, конечно… но вы, болгары… вы должны помнить…

Платаны.

Столики кафе, вынесенные прямо на бульвар.

И в этот момент начинают звенеть колокола Александра Невского, как мелкие монетки, пересыпаемые в синем кармане неба…

Грандиозные номера отеля «Балкан» потрясли прозаика П.

По рангу он, понятно, шел первым, за ним следовал секретарь парткома поэт К., а уже потом я, автор неприятных, вредных для читателей книг, не нашедший мужества отказаться от иностранного ордена.

К сожалению, самый большой номер был заказан на мое имя.

Пришлось исправлять ошибку. В итоге мне достался самый маленький, хотя все равно грандиозный.

Бросив вещи, я отправился в душ.

Я не обращал внимания на телефонные звонки.

Скорее всего звонили предыдущему обитателю номера. Кто в Софии мог знать, что я уже прилетел? Но, выйдя из душа, я с удивлением обнаружил в своем номере насупленного прозаика.

— Это я звонил вам, — сообщил он.

— А что такое?

— В мой номер постоянно звонят. Вам звонят. Прозаик П. был полон нехороших подозрений.

— Пойдите и разберитесь со звонками. И чтобы никто больше не смел звонить.

Мы прошли в номер прозаика П. И тут же затрещал телефон.

Звонил Иван Цанев.

Вбирает мир твое жужжанье, когда ты медленно взлетаешь к цветку — мохнатый рыжий слиток, пыльца, прилипшая к губам.

Соединяю звук и образ, тянусь к немеркнущим вещам, а ты, не думая о счастье, цветок любимый выбираешь.

Привязанная нежной нитью, не можешь взять и улететь, мой взгляд пустить тебя не может. С цветка к цветку, как по ступеням, взбираешься, то пропадая в густой колышащейся тени, то останавливаясь, чтобы жужжаньем праздник свой воспеть…

Дыханье меда, боль усилий — ты б все мне сразу отдала, сестра усердия. Ты знаешь, как достигают перевала.

Но только захочу погладить, как ты в меня вонзаешь жало. И это — как начало песни. О падающая пчела!

Вот как умел писать поэт Иван Цанев.

— Ты приехал, ты в Софии, — кричал в трубку Иван, и я видел его щербатую улыбку.

Пусть щербатая, но все равно это была улыбка Ивана Цанева, а не какого-то там Мубарака Мубарака. Это была улыбка друга, который жаждал со мной выпить. И как можно быстрей.

— Мы официальная делегация, — сухо напомнил мне прозаик П., различающий некоторые слова. Он был в глухом черном костюме. — Никаких непротокольных встреч, Геннадий Мартович!

Я кивнул прозаику:

«Понимаю».

А телефон не смолкал.

Старые друзья приглашали меня на Витошу, звали на полынное вино, просили разделить аперитив рядом в баре, но взгляд прозаика П. не отпускал меня ни на секунду. Прозаик П. слышал каждое мое слово и время от времени сухо напоминал: мы официальная делегация, Геннадий Мартович! Поэтому на все приглашения я вежливо отвечал: спасибо, но сейчас не могу… Прилетел не один, со мной два известных советских писателя…

— Это хорошо, — радовались друзья. — Они любят полынное вино?

Я тревожно переводил прозаику П.:

— Вы любите полынное вино?

Прозаик П. уклончиво кивал:

— Мы официальная делегация.

Я выслушивал очередного друга и снова оборачивался к прозаику П.:

— Вы любите греческий коньяк и непристойные танцы?

Прозаик П. все более мрачнел:

— Мы официальная делегация.

И напоминал:

— Надеюсь, что на официальный прием вы пойдете не в джинсах?

Конечно, нет.

Было слишком жарко.

На официальный прием в Союз писателей Болгарии я пошел в шортах.

В такой жаркий, я бы сказал палящий, невероятно душный день идти по улицам Софии в черных глухих пиджаках могли, конечно, только самые иностранные иностранцы. Я даже отстал шага на два, чтобы меня не путали с ними. На самом деле, так приказал прозаик П. Это он не хотел, чтобы их путали со мной.

Явиться в Болгарию без черного глухого пиджака!

Но время от времени прозаик П. сердито оглядывались: