Чтение онлайн

Новая волна удовольствия захватывает мозг уже не так стремительно и остро, как прежняя, несмотря на напор и пыл.

Я хоть и скачу на этом жеребце, но поглощена очень нежной и неторопливой волной, распространяющейся и распространяющейся по телу.

Она набирает скорость и вспыхивает, когда Пашка вновь добирается до груди, когда сжимает ее губами и чиркает языком по самой ее вершине.

— Да, Паш! Да-да-да!.. Паш, ещё! Ещё, пожалуйста! Не останавливайся! Пожалуйста!

Я, как в бреду повторяю это "пожалуйста", заключённая в плен его рук, частого дыхания и стука сердца.

— Ты не хочешь рассказывать мне о ребенке, правда? — спрашиваю я, когда страсти улеглись немного.

Я черчу по его груди пальцами. Не поднимаю головы, чтобы посмотреть в глаза. Я не уверена, что мое тело принадлежит мне, находясь в захватившей его неге.

— Просто неприятные воспоминания, а ещё стыдно, — отвечает Пашка, но не нехотя.

Просто. Буднично. Спокойно.

— Стыдно?

— Да. У нас дурость, видимо, семейная черта.

Я делаю усилием, чтобы поднять себя. Возвышаюсь, но ненадолго. Я упираюсь подбородком в его грудь.

— Я удочерил девочку, потому что сестра отказалась от нее, оставив при больнице.

— Что?

Он делает такое характерное движение глазами и веками, что, мол, да, ты не ослышалась.

— Я долго не знал о ее беременности. Мы ведь больше созванивались с ней, а на камере живот не сильно то разглядишь. Перед этим она приезжала, но то были первые месяцы и набор веса не был критичным. Да и что я стану допытываться до нее: почему она поправилась в очередной раз?

— А мама? Она не заметила ничего странного?

Она всё-таки двоих детей родила.

— Говорит, что нет. Говорила.

Пашка чешет щеку.

— Может врёт, — говорит он, вновь принявшись гладить меня. — Боится теперь признаваться, что скрыла от меня это.

— Почему она не сделала ничего, если не хотела этого ребенка?

Вариантов на самом деле немного.

— Надеялась на то, что профессор одумается и бросит жену, а он сломал систему и рассказал ей все и та простила.

Вопрос в том, а сколько продержится такой брак? Понятно, что она отомстила всем. Но разве это жизнь — жить и ненавидеть всей душой из-за пресловутого "кондуктора*"?

— А бросила зачем?

— Потому что пообещала ему это.

Я открываю рот, чтобы сказать что я думаю по этому поводу, но возмущение от всего сказанного внутри так велико, что я не могу сказать ничего. Просто хватаю ртом воздух.

— Сколько ей лет, Паш? — спрашиваю я, поднимаясь с кровати.

Надо сделать глоток воды, чтобы не выглядеть, как наивная балда, впервые узнавшая, что мир не совершенен и даже больше — уродлив во всем, что касается людей.

— Ей двадцать, Кать, — отвечает Пашка, когда я возвращаюсь со стаканом воды.

Он смотрит на меня сначала с недовольством, а потом и с любопытством. Наверное, думает о том, где я взяла халат, а потом, что он отлично сидит на мне. Я знаю о чем думает этот образец мужественности и потому не спешу подходить к нему. Иначе, будем кувыркаться всю ночь.

— Не спеши осуждать.

— Я не осуждаю, — говорю я и не кривлю душой. — Просто не понимаю.

До меня не доходит, как можно быть настолько жестокой к маленькому и беззащитному существу, который является частью тебя и это при том, что у самой Маши было все, что можно только пожелать.

— Врачи говорят о послеродовой депрессии, а она может выражаться самыми неожиданным образом.

Моя бровь приподнимается, но после примера с оставлением в мусорном баке и попыткой смыва в унитаз поезда, она опускается обратно.

— Радует, что она решилась обратиться к специалисту.

— Технически, это не совсем так, — отвечает Пашка, подползая ко мне. — Диагноз поставили дистанционно.

До меня очень медленно доходит. Но когда это происходит, мое сердце сжимается от жалости. По всему выходит, что Софья все это время не видела свою мать.

— Буров, пожалуйста, скажи, что я ошибаюсь! — говорю я, глядя на него сверху-вниз. — Маша видела свою дочь и пытается понять в чем дело!

Он смотрит на меня и не отвечает ничего.

— Все изменится когда-нибудь, Катюш.

— А если нет?

Он переворачивается на спину и, кажется, заглядывает мне под халат. Поэтому мне приходится присесть рядом с ним. Иначе, меня стошнит от собственной испорченности.

— Я не верну ее обратно, если ты об этом, Ветрова. Вырастим. Воспитаем. Выучим.

Я не об этом, а о том, что у ребенка должна быть мать, особенно, с таким отцом как пропитанный маскулинностью Пашка. Но я не говорю ему об этом. Выйдет как-то так, словно я заинтересована в этом, а у нас после всего был только секс с не совсем трезвой мной.

— Буров, ты такой идиот, — произношу я, проводя по его щеке. — Хочу, чтобы ты познакомил меня с Буровой-младшей.

— Правда?

Я киваю.

— Да. Ради знакомства с твоей племянницей я готова вернуться обратно в страну.

— Можно обойтись и без этого.

Всё-таки я права в том, что хмель не выветрился из меня до конца. Я как-то быстро перескакиваю из одного состояния в другое. Вот и сейчас я близка к тому что обидеться на него.

Это вообще что значит?

Не обязательно знакомиться с важной частью его жизни? Почему?

— Можно дождаться утра, дать Вере Павловне выходной с возможностью поплавать в бассейне, а самим потешкаться с плюшкой.

Забавное прозвище и слово не смогли затмить смысла первой части предложения.

— Ты правда привез на остров двухмесячного ребёнка? — спросила я, глядя в его перевернутое лицо. — Не пошутил?

Ну какой там пошутил?

Дважды он одни и те же шутки, особенно, если они не смешные, Пашка не повторяет.

Также как не бросает слов на ветер.

— Лето в этом году не очень — говорит он, изловчаясь и прихватывая мои пальцы. — А тут и солнце, и море...

— Ты про песок ещё скажи! — хмыкаю я, поднимаясь. — Она ведь такая маленькая!

Желание увидеть малышку нестерпимо.