Чтение онлайн

В феврале 1857 г. Кобден организовал в Парламенте нечто вроде вотума недоверия правительству Пальмерстона за печально известный инцидент с «Эрроу» и последовавшую разрушительную бомбардировку Кантона. В ответ Пальмерстон распустил Парламент. На очередных выборах Кобден шел кандидатом от Хаддерсфилда. И физически, и морально он был далек от лучшей боевой формы и одно время думал выйти из борьбы. Он чувствовал, что вряд ли сможет выступать с предвыборными речами: «Горло и легкие подвели его, боли в голове и сердце предупреждали о том, что перенапрягаться нельзя; да и вообще он стал на 20 лет старше с тех пор, как начал агитацию против хлебных законов». Кроме того, те влиятельные фигуры, которые, по идее, должны были всеми силами поддержать Кобдена, в очередной раз проявили апатию. Наконец, порядочность заставляла его делить время между выполнением своих задач и помощью другу Брайту, который, будучи очень больным, вел безнадежную борьбу в Манчестере. Их обоих ожидала традиционная участь противников премьер-министра. Собственная неудача, конечно, не доставила Кобдену удовольствия, но особенно больно его задело и (как он говорил) «просто возмутило» «ужасное отношение» к Брайту тех избирателей, которым тот столь верно служил.

Почти два года Кобден оставался не у дел и жил на юге Англии; хотя часть времени он посвящал «свекле и свиньям», его перо по-прежнему не знало отдыха. Между тем триумф Пальмерстона оказался недолгим; в феврале следующего года Парламент отверг внесенный Пальмерстоном Билль о заговорах, и он подал в отставку. На очередных выборах победу одержали тори, и лорд Дерби сформировал свой второй кабинет с Дизраэли в качестве министра финансов. Однако в начале 1859 г. новому кабинету не удалось провести законопроект о парламентской реформе, и Пальмерстон вернулся. Выборы состоялись в мае; Кобден тогда был в Америке, но прошел от Рочдейла фактически без борьбы и вплоть до смерти представлял в парламенте этот избирательный округ. Когда в конце июня он высадился в Ливерпуле, его ожидало предложение возглавить Министерство торговли – весьма великодушный жест со стороны Пальмерстона, если учесть напряженные отношения между двумя этими людьми. Навыки и познания Кобдена столь очевидно подходили для этой должности, что она не могла его не прельстить; тем не менее он отклонил предложение даже несмотря на то, что Пальмерстон любезно попытался его переубедить.

Несомненно, что с точки зрения старомодных представлений о политической порядочности, отвергнутых следующим поколением, Кобден поступил совершенно правильно. Он много лет критиковал Пальмерстона и не изменил своего мнения. Поэтому, писал он жене, «принять такое предложение сейчас, без какого бы то ни было заявления об изменении моего взгляда на его поведение в обществе, было бы поступком настолько недостойным, что ничто на свете не заставит меня пойти на него» (30 июня 1859 г.). В Лондоне у Кобдена состоялась беседа с новым премьер-министром. Пальмерстон попытался преодолеть моральные сомнения Кобдена и подкрепил свою просьбу весьма убедительным доводом. Почему бы Кобдену не войти в «цитадель власти»? «Вы и ваши друзья, – сказал он, – сетуете на тайную дипломатию, на то, что войны начинаются без консультаций с народом. Но вопросы внешней политики решаются только в кабинете <министров>. Мы обращаемся к Парламенту лишь после того, как выработали решение. Поэтому, если вы хотите иметь голос в этих вопросах, вы можете иметь его только в кабинете».

Поначалу Кобден не нашел, «что можно возразить» на этот довод. Однако, поразмыслив, он пришел к выводу, что даже если в качестве члена кабинета будет за кулисами событий, дипломатия, известная ему лишь в силу служебного положения, все равно останется «тайной», и вскоре перед ним неизбежно встанет выбор: подать в отставку или разделить ответственность за политические шаги, которые он не может чистосердечно одобрить. Несомненно, что помимо этих соображений перспектива растворения индивидуальности в коллективном мнении официального органа (сколь бы выдающиеся люди в нем ни состояли) должна была претить сильному и твердому характеру Кобдена.

Решение человека, отказавшегося от должности в кабинете по велению совести, произвело кратковременный фурор, но вряд ли какой другой поступок в политической жизни Кобдена доставил ему большее удовлетворение. Если в противостоянии с Пальмерстоном и была какая-то личная неприязнь, она, наверное, смягчилась в результате этой истории, которая сделала честь им обоим. Но общее отрицательное отношение почти ко всему, что совершал Пальмерстон во внешней политике, осталось непоколебленным. На последнее десятилетие жизни Кобдена пришлось много чреватых важными последствиями внешнеполитических событий, о которых пойдет речь в дальнейших главах. Эти события еще больше обострили глубокое недоверие Кобдена к своенравному политику, и по каждому такому случаю он высказывал свое мнение как в Палате общин, так и на выступлениях перед рабочей аудиторией, которые регулярно проводил в разных местах страны. Такими событиями были Крымская война 1854–1856 гг., Итальянская война 1859 г., Гражданская война в Америке 1862–1865 гг., прусско-датская война за Шлезвиг и Гольштейн. Ни один важный внутриполитический вопрос Кобден тоже не оставлял без внимания и неизменно обогащал общественную дискуссию проницательными комментариями. Тем временем он участвовал в мирных конференциях дома и за границей, второй раз побывал в Америке (1859), добился заключения торгового договора с Францией в 1860 г. и провел в Алжире зиму 1860–1861 гг.

Заключение договора с Францией стало одним из величайших достижений в общественной деятельности Кобдена и составило для него законный предмет гордости. Он поднялся еще выше в глазах общественного мнения и на время превратился в героя политических клубов. Несмотря на то что Кобден многие годы выступал против политических привилегий как достояния аристократии и землевладельцев, а также против самой крупной «шишки» в английской политической жизни, лорда Пальмерстона, чье влияние в стране нисколько не ослабело, он сообщает нам, что был приятно удивлен, когда заключение договора сделало его «респектабельным» гражданином, на которого общество обращает внимание и которому даже благоволит. Однако как только он снял с себя облачение дипломата-любителя, он тут же опять облачился в доспехи политического воина, хотя и понимал, что в этой ипостаси ему придется пожертвовать обретенной «респектабельностью», вновь утратить популярность и стать объектом нападок. Но Кобден сознательно пошел на это, и в начале 1862 г. появилась последняя его работа «Три паники, исторический эпизод». В ней Кобден выступал за политику примирения и разоружения между Англией и Францией и предлагал обновленный анализ английской политики в отношении Франции при «режиме» Пальмерстона. Когда работа была уже готова к печати, Кобден в письме преподобному Генри Ричарду [7] (2 февраля) предсказал: «Я буду таким же отверженным, каким стал после победы фритредеров в 1847 г. Тогда я мог стать рафинированным политиком, и все относились ко мне благосклонно. Теперь, после заключения договора, я нахожусь в таком же положении. Все относятся ко мне с благосклонностью и одобрением. Но когда работа выйдет, – как же на меня набросятся в Палате и в прессе!»

Так и случилось. Кобдену было суждено выступать против плохих законов и плохих инициатив любого рода. Он был рожден не для спокойной жизни, а для борьбы; путь борьбы рано или поздно приводит всех подобных людей, если они неуклонно следуют ему, либо на вершину, либо к подножью Голгофы. Для Кобдена конец наступил в начале 1865 г. Последнюю речь он произнес в Рочдейле 23 ноября 1864 г. Она была посвящена внешней политике; в качестве конкретного примера Кобден взял конфликт из-за Шлезвига и Гольштейна и подверг жесткой критике интервенционистскую политику государств. Выступление было длинным и крайне утомительным; когда оно подошло к концу, оратор признался, что не знал, хватит ли у него сил на всю речь, поскольку он уже некоторое время плохо себя чувствует. Но вместо того, чтобы провести сутки в постели (что, как потом сказал Кобден, ему непременно следовало сделать), он на следующий день участвовал в другом многолюдном политическом мероприятии в том же городе и «провел весь вечер в обмене рукопожатиями и беседах с многочисленными знакомыми». Поэтому, когда Кобден возвращался на Юг, ему оставалось ехать только прямо домой, ибо он опасался, что если остановится в Лондоне, то совсем разболеется.

С этого времени Кобден находился под наблюдением врачей до самого конца, который наступил 2 апреля; через два месяца ему исполнился бы 61 год. В феврале Гладстон, тогда канцлер казначейства, предложил Кобдену от лица лорда Пальмерстона пост председателя Аудиторской комиссии с годовым окладом 2 тысячи фунтов. Сознавая все великодушие этого предложения, Коден тем не менее решительно отказался, сославшись на здоровье и неприспособленность к такой работе. Всего лишь за несколько дней до смерти его деятельный ум по-прежнему находил себе занятие в длинных, наполненных размышлениями письмах к друзьям и знакомым.

Яркая личность и мудрые советы Кобдена стали большой утратой для Палаты общин и всей страны; 3 апреля это благородно признал премьер-министр, давний противник Кобдена: «Даже те, кто сильнее всего были не согласны с ним, – сказал лорд Пальмерстон, – никогда не имели повода усомниться в искренности его убеждений… Сколь бы велики ни были дарования г-на Кобдена, сколь бы велика ни была его энергия, сколь бы выдающимися ни были его достижения, беспристрастность его суждений как минимум не уступала всему этому. Он был человеком честолюбивых замыслов, но эти замыслы были направлены на благо его страны и щедро вознаграждены».

Однако лидер оппозиции Дизраэли, упорно двигавшийся по пути, который три года спустя приведет его к премьерству, воздал усопшему трибуну похвалы, лучше выражавшие чувства Палаты и страны: «Когда мы вспоминаем о наших несравненных и невозместимых утратах, – сказал он, – нам остается только одно утешение. Эти выдающиеся люди не потеряны для нас полностью, их слова будут часто цитироваться в этой Палате, мы будем часто ссылаться на их пример и обращаться к нему, а их суждения могут стать частью наших дискуссий. Есть такие члены Парламента, которые, не присутствуя среди нас реально, по-прежнему остаются членами этой Палаты независимо от ее роспусков, капризов обстоятельств и даже от течения времени. Я думаю, г-н Кобден принадлежит к их числу. Я убежден, что когда грядущие поколения вынесут вердикт о его жизни и поведении, о нем скажут, что он, вне сомнения, был величайшей политической фигурой, которую когда-либо рождал настоящий средний класс этой страны, – украшением Палаты общин и честью для Англии».

Брайт тоже присутствовал и выступил в более личном ключе, извинив краткость своих слов тем, что прошло слишком мало времени с того момента, как «самый мужественный и благородный дух, который когда-либо покидал или обретал человеческую форму», улетел с земли в его присутствии. «После 20 лет самой тесной и почти братской дружбы с ним, – добавил он, – я совсем не знал, как сильно люблю его, пока не обнаружил, что потерял его».