Манекенщики
Шрифт:
– Да, лем! – сказал парень, и проглотив таблетку с синтезатором воздуха, умчался, как если бы его сдул «36-708».
Это был весенний солнечный полдень с элементами «72-33». Оператор погоды решил убрать «72-33», и это стал обычный солнечный полдень.
– Эй, Шек, переведи часы на 231 минуту вперед. Пусть вечер наступит немного пораньше. Я сегодня хочу выпить.
– Алкашня… – пробурчал Шек, и перевел часы на 231 минуту вперед.
– Черт! Уже четвертый час, – заметил редактор, – где носит этого несчастного?!
Эти незаметно пролетевшие 4 часа 908-ой проводил в баре на Чертовом проспекте. Компанию ему составляли какие-то сексапильные барышни.
– Здравствуйте, господин.
– Господь один… – пробурчал хриплым назидательным голосом парень, – что тебе нужно от меня, Щенг-прощелыга?
– Простите, что отвлекаю вас, лем, от душевного времяпрепровождения, однако, к вам меня послал господин Фыва. У него весьма неотложный вопрос, характер немедленного разрешения которого, он передал в своем визжащем крикливом тоне. Вопрос касательно той сфабрикованной истории с памятником Вишеса для издательской статьи…
– Кто просит? Господин Фыва? А-ха-ха-ха-ха-ха! До чего смешное имя! Кто это такой?
– Это ваш издатель, лем.
– Ах да, точно! – и его очередной приступ смеха подхватили сидящие с ним девицы.
– Лем 908-ой, господин Фыва намерен получить ответ в ближайшее время.
– Но я еще недостаточно набрался для этого … – усмехнулся лем 908-ой, – иди, а то я пошлю тебя к черту, если ты будешь продолжать мешать мне пьянствовать.
– Но, лем…?
– Скажи Фыве, что мне нужно дойти до кондиции.
Щенга опять как «36-708» сдул.
– Что этот бездарь решил напиться до беспамятства? Так он сорвет все наше мероприятие! – отводил душу на бедном подростке господин Фыва, – живо доставь этого псевдописателя ко мне!
– Господин Фыва, …
– Я слышать ничего не хочу! Скажи этому соплежую, что употреблять алкоголь я ему разрешаю только после выполнения своих обязательств перед издательством!
– Да, лем!
От такой беготни пришлось съесть еще одну таблетку с синтезатором воздуха. И Щенг вновь умчался, сдутый «29-90» катастрофической силы.
Но в баре на Чертовом проспекте 908-ого не оказалось. Барышни, недавно составлявшие ему компанию, сообщили мальчугану о соседнем баре, прямо на перекрестке Сида Вишеса и Чертового проспекта. Щенг помчался туда, как сдутый «36-708». А-хах!
– Лем 908-ой? Лем 908-ой?
– Малыш Щенг, присаживайся, угощайся.
– Что вы, лем? Я весь в трудах.
– Тебя опять послал ко мне господин Фыва?
– Да, лем 908-ой. И он разрешает вам употреблять алкоголь только после выполнения своих обязательств перед издательством.
– Вот так и сказал?
– Слово в слово.
– Вот ведь черт, а! Сдается мне, что я уже переборщил с выпивкой…
– Помилуйте, лем…
– Скажи, что я, наверное, собираюсь сначала выспаться.
И сила «36-708» вновь используется в качестве сравнения скорости Щенга.
– Да что этот бездарь о себе возомнил?!
И вдруг все услышали с площади Сида Вишеса брань через громкоговоритель.
908-ой зачитывал стихотворение, с максимальными удобствами водрузившись на памятнике экс-басиста:
«Посвящается Лейле Элси Айслэй:
Пожалуйста, срывайся на мне,
Избегай, бей посуду, ругайся!
Пожалуйста, срывайся на мне.
Старайся!
Пожалуйста, прошу, проклинай,
Шантажируй, с петель сорви дверь.
Пожалуйста, прошу, проклинай,
Убей!
Пожалуйста, душу терзай мне, реви,
Рви волосы, режь, ударь по лицу.
Пожалуйста, душу терзай мне, реви.
Не к концу!
Пожалуйста, навсегда уйти обещай,
Выбрасывай вещи из дома, сожги.
Пожалуйста, навсегда уйти обещай,
Но люби!»
И потом сладко уснул.
2113 год
12 июня
Вы когда-нибудь бывали в «Доме Наоборот», где все наоборот? Настолько наоборот, что здравый смысл граничит с абсурдностью, а невиданные глупости приравниваются к проявлениям гениальности. Место, где правит полная деградация, как наивысшая степень совершенства и расцвета человеческого индивида. Психбольница, где из лекарств, прописывают табак и алкоголь. Выкидоны врачей, а вернее бесшабашных медиков, которые: то залезут на столбы линий электропередач и примутся гоготать, изображая киберптиц; то обвешаются оголенными проводами и пустят по ним ток; либо изобьют до смерти какого-нибудь пациента. Здесь все было наоборот: вместо нормальной еды подавали порошки, которые надо было заливать кипятком; вместо душа – отправляли ополаскиваться специальным химическим раствором, отталкивающим грязь. А на ночь стены обливали высокооктановым бензином, чтобы поджечь в случае бунта или побега.
Ни у кого не было особой охоты попасть сюда, особенно у 908-ого, начитавшегося романов Рэя Бредбери и, преисполненному красно-розовыми представлениями о жизни. И первое, с чем он столкнулся, став постояльцем этого места – с невозможностью выделиться своей эксцентричностью в «лиге первостатейных психов». Эти сорвиголовы целыми днями только и делали, что ставили на уши весь персонал: играли в шахматы, пили текилу, обсуждали назначение морей и океанов и разгадывали кроссворды. И, если делать как они, то отличиться не получится. А, ведь, для 908-ого главным критерием являлось быть не похожим на остальных.
Однажды ночью, проживая еще в Звериной Клетке, пристрелив тридцать шестого за свою жизнь человека, он уныло побрел домой, осознавая всю обыкновенность этих преступлений. Людей в Звериной Клетке убивали чаще, чем они обзаводились автолоджиями. Лицензии на убийства имели многие: йорклиционеры, манекенщики, межконтинентальные бизнесмены, аппаратчики…
Законы стали такими изощренными и гибкими, что, как ни старайся, лишение жизни имело все шансы приравниваться к благодетели. Сначала все шло хорошо, у 908-ого в кармане был пистолет, а точнее револьвер, которым он и сносил башни обитателям своего района – неплохой образец превосходства над человеческой жизнью, так сказать, подаренный ему однажды сестрой, постоянно напоминающий о наличии спасительного метода. А потом он разочаровался.
Поэтому, в «Доме Наоборот» парень решил проводить свое время за такими исключительными занятиями, вроде распития текилы, повествования своей жизни и написания статей.
Вот, кстати, еще одна из них:
«Все свои самые лучшие вещи я создал под действием алкоголя. Мало кто знает, но это так. Алкоголь был и остается моей музой на протяжении самой мать ее бесконечности, самой мать ее гордого величества вечности и прочей е*отни, что подразумевает бытие. Наша жизнь это дерзкая су*а, выпрашивающая жертвы для подпитки своего сволочного эго. Вот ты рад сейчас, а плата будет потом. Платят все. И платят в этой жизни, в этой форме своего жалкого плачевного существования. Как только отказался платить, жизнь тут же бросает карты и покидает стол. Это жизнь не умеет бороться, а не ты.