Чтение онлайн

В астрологической литературе приводятся списки знаков зодиака с неблагоприятными прогнозами. Похоже, что Мани переработал один из таких списков в тригоны и добавил к пространственной системе временную — «что не совсем логично» (Штегеманн).

Неточность, которую мы наблюдали в области астрологии, всплывает и в летоисчислении Мани, где он несколько изменяет схему. Хеннинг, выяснивший эту связь, совершенно справедливо замечает: «Все же Мани не следует порицать за эту маленькую фальсификацию; он оставался чуждым науке своего времени и вообще научному мышлению… он вовсе не хотел быть ученым, и вообще никем, кроме апостола».

Мани пытался приблизить свою религию к христианству, как он делал это в отношении к религиям буддистов и зороастрийцев. Следует, однако, подчеркнуть, что в каждом случае под понятием соответствующей религии он имел в виду особый тип. Для него буддизм — это буддизм махаяны, зороастризм — религия индийских магов, то есть зерванизм, а христианство — гностицизм, представленный прежде всего Маркионом и Вардесаном. Христианская интерпретация его проповеди была рассчитана на запад, а буддийская — на восток. Посередине между двумя этими направлениями миссионерской деятельности лежит иранское государство, для которого предназначался «зороастрийский» вариант его системы (ср. также Фуше). Теперь следует установить различия между тремя этими формами. В то время как буддийские и христианские элементы религии Мани оказываются «добавками», которые можно без труда отделить, не нанеся никакого ущерба самой системе, та же операция не может быть применена к иранскому элементу, так как он является для этой системы конститутивным членом. Если его изъять, от спекулятивных построений Мани, собственно говоря, ничего не останется. Структура, лежащая в основе манихейской религии, как мы установили, является, по сути, иранской, а именно зерванитской в гностической интерпретации. Мани рассматривал Будду, Заратуштруи Иисуса как своих предшественников (аль-Бируни, Хронология, ed. Sachau, s. 207, 15–17). Однако среди этих предшественников в действительности лишь основатель иранской религии может по праву занимать свое место в качестве представителя иранского духа. Двое других, по всей видимости, были выбраны больше из тактических соображений. С Заратуштрой — историческая личность которого была для Мани совершенно чуждой — его связывает и абсолютно особая черта его благочестия, а именно спиритуализация религии, в которой он был воспитан, склонность к абстрактным понятиям, рассматривавшимся как божества, которые, однако, все время находятся в некоей сфере между абстрактным и конкретным. И в этом случае также оказывается вполне возможно определить историческую основу, на которую опирался Мани (наряду с мандеизмом, в котором присутствует та же тенденция), так как мы знаем, что в иудео-иранском гностицизйе, распространенном в северо-западном Иране и северной Месопотамии, нам встречается большое число выражений и оборотов, которые обнаруживаются еще лишь в мандеизме и манихействе. Здесь в особенности следует упомянуть обозначения Бога как «Отца (высшего) Величия» и триадичную временную формулу, говорящую о прошлом, настоящем и будущем (ср. выше с. 41, 96, 105).

АктыАрхелая, христианские клеветнические измышления о Мани, которые тем не менее содержат довольно много аутентичных материалов (ср. выше с. 61), изображают Мани несущим в левой руке (sub sinistra ala) вавилонскую книгу (Babylonicum librum, XIV 3).

Эта картина из жизни основателя вполне характерна; манихейство было типичной книжной религией.Откровения, которые Мани получил и переработал во всеохватывающую систему учения, он изложил в ряде трудов. Его церковь впоследствии заботилась о сохранности и защите традиции, берущей свое начало из времен «господина Мани».

Акты Архелаяговорят о «вавилонской книге». Название «вавилонская» указывает на Нижнюю Месопотамию, где Мани вырос, и Мани сам сообщает о себе, что он вышел именно из этой земли. «Благодарный я ученик, происходящий из земли Вавилона» (М 4 — HR

II, s. 51).

Итак, Мани называет себя вавилонянином; книгу, которую он несет, называют вавилонской. Это означает, что письмо и язык этой книги были арамейскими, точнее говоря, восточно-арамейскими, и были близко родственны эдесскому сирийскому, литературному языку, разработанному в Эдессе. Письмо, которое Мани изобрел сам и использовал и которое употреблялось в восточных церковных провинциях вплоть до Туркестана, является типом алфавита, близким шрифту, выработанному в Эдессе. Однако еще более манихейское письмо сходно с мандейским шрифтом в его древнейшем варианте, еще один знак тесных исторических связей между религией Мани и мандейской баптистской религией. Примечательно то, что Мани неиспользовал два типа арамейского алфавита, употреблявшиеся в канцеляриях парфянских и сасанидских царей (соответственно, персидских князей) и на их монетах.

Но так как Мани перенял и переработал применительно к своим целям определенную систему письма, следует предположить, что этот алфавит был общеупотребителен именно на его родине в южной Вавилонии и потому показался ему наиболее удобным для распространения его откровений. Язык, который использовал Мани, мы можем назвать восточно-арамейским. Он представляет собой тип, тождественный эдесскому сирийскому или, по крайней мере, очень близкий к нему. Мы прекрасно понимаем, что Мани, который, очевидно, хотел прийти на смену Вардесану, великому основателю религии в Месопотамии, прибег к тому же языку, которому тот своими писаниями снискал столь широкую известность. Сохранившиеся у Феодора бар Конай отрывки манихейского стихотворения, которые, по всей вероятности, принадлежат самому Мани, написаны на эдесском диалекте. То же справедливо в отношении небольшого количества фрагментов манихейской литературы, обнаруженных в Египте. Правда, о них мы не знаем, ни когда, ни кем они были написаны. Однако письмо и содержание однозначно свидетельствуют об их принадлежности манихейству. Здесь мы встречаем некоторые незначительные отклонения от правильного эдесского сирийского. Но наши знания о раннем эдесском языке не очень обширны, и поэтому вполне можно утверждать, что засвидетельствованный в манихейских фрагментах язык почти тождествен классическому сирийскому языку, разработанному в Эдессе.

Также обращает на себя внимание то, что арамейский язык, употреблявшийся Мани и его учениками, не был диалектом, на котором говорили в землях Вавилонии, то есть, что он не идентичен ни северо-вавилонскому диалекту, использованному в вавилонском Талмуде, ни южно-вавилонскому диалекту, на котором создавались мандейские произведения. Это дает пищу к размышлениям; ибо тут, вероятно, лежит осознанный разрыв Мани с его окружением. Вряд ли можно сомневаться, что выбор сирийского эдесского средством общения для основателя новой религии был продиктован тем, что в качестве языка-посредника Мани требовался такой язык, который был бы уже распространен на как можно более обширной территории. Так как греческий для Мани как для восточного человека не принимался в расчет (греческий был для него совершенно чуждым языком, Acta Arch. XL 5), для его целей не подходил никакой другой язык, кроме эдесского сирийского, который к тому времени уже нашел многостороннее применение в качестве литературного и церковного языка как в сасанидском государстве, так и восточных частях римской империи (ср. выше с. 17–18). Обдуманный и умелый подход Мани как миссионера и пропагандиста не в последнюю очередь проявляется и в выборе языкадля своих сочинений.

Итак, Мани писал на сирийском языке алфавитом, использовавшимся в южной Вавилонии в III в. н. э. Существует только однопроизведение, написанное на другом языке, а особые обстоятельства, сопровождавшие его написание и посвящение, делают это отклонение легко объяснимым.

а) Это именно та книга, которая носит название Шапуракани которую Мани, согласно аль-Бируни (ed. Sachau, s. 207,14), посвятил Царю Царей Шапуру I. Это первое произведение основателя религии, в котором он излагает свое учение, заключало в себе среди прочего прежде всего эсхатологическое содержание. Об этом свидетельствуют обнаруженные средне-персидские фрагменты. В книге также была, как мы знаем опять- таки благодаря аль-Бируни (ed. Sachau, s. 208, 8), глава «Пришествие Посланника», в которой рассказывается, как небесный посланник в различных воплощениях снисходил на землю, и которая называет Будду, Заратуштру и Иисуса в качестве предшественников Мани. Здесь мы находим автобиографическую заметку самого Мани о времени и месте своего рождения (ed. Sachau, s. 118, 14–17, ср. выше с. 45).

Причина того, что Шапураканбыл написан на средне-персидском языке, вполне возможно, лежала в том, что гибкий политик от религии хотел преподнести своему новому повелителю сочинение, созданное на новом государственном языке, диалекте сасанидской династии, чтобы привлечь его к своему учению.

б) Изпроизведений, написанных на сирийском языке, при перечислении канонических трудов Мани следует в первую очередь упомянуть Живое Евангелиеили Великое Евангелие.Однако различных фрагментов из турфанских находок недостаточно, чтобы мы могли составить ясное представление о содержании этого произведения. Эту книгу хотели — что, впрочем, является абсолютно ложным предположением — отождествить со столь часто упоминавшимся в иранской области Ардахангом. Евангелие Манибыло разделено по количеству букв сирийского алфавита на 22 главы. Это подтверждается коротким отрывком из Турфана (М 17). В этом сочинении Мани объявляет себя Параклетом, появление которого было возвещено Иисусом, и «Печатью Пророков». Предполагали, что в этом ЕвангелииМани уподобляет свое учение Евангелию Иисуса, чтобы превзойти канонические Евангелияхристиан. Однако, вероятно, он имел в виду лишь одно христианское Евангелие, гармонию Евангелий, составленную Татианом и игравшую ко времени жизни Мани доминирующую роль в сироязычном христианстве.

в) Другое сочинение называется Сокровище жизни, название, напоминающее о мандейской книге Гинза(Ginzд), Сокровище.Может быть, в этом следует усматривать свидетельство исторических связей. Один фрагмент из этого сочинения приведен аль-Бируни в его труде об Индии и говорит о состоянии, в котором пребывают обитатели царства света (аль-Бируни, India, ed. Sachau, s. 19, 2–9). Другие, довольно обширные фрагменты мы находим у Августина (De natura boni, 44) и у Еводия (De Fide contra Manich. 14 по 16). Здесь изображается уже известная нам сцена «соблазнения архонтов». Сокровище жизнивключало в себя по меньшей мере семь книг и было посвящено манихейской антропологии и психологии, где Мани подробнее излагал свое понимание человека как микрокосма.

г) Четвертое каноническое произведение упоминается под названием Прагматейя.Предполагалось, что это название появилось в результате заимствования из греческого в сирийский язык. Вероятно, его содержание носило практико-этический характер. Однако так как до сих пор, к сожалению, не обнаружено ни одного фрагмента, цитаты или оглавления, пока что о содержании этого сочинения нельзя сказать ничего определенного, кроме разве что того, что оно в любом случае не имеет ничего общего с текстом произведения Главы.

д) Книга мистерийнасчитывает 18 глав и содержит полемику, направленную против последователей Вардесана. Никаких отрывков из этой книги также не было обнаружено, а приведенные в Фихристе(ed. Fluegel, s. 336,8ff.) наименования глав предоставляют нам крайне скудные сведения, кроме данных о том, что в главах 1, 12 и 13 обсуждалось учение вардесанитов. Можно предположить, что это произведение должно было представлять собой антитезу одному из бывших у вардесанитов в обращении труду под названием Книга мистерий.