Чтение онлайн

В тот день все было ужасно необычно. Папа обедал дома, как в выходные. Только мама все делала, как всегда, так что на обед у нас опять была чечевица, как почти что каждый день. Дедушка каждый раз спрашивает:

— Откуда у нас лезет чечевица?

— Из ушей, чтоб нам подавиться! — вопим мы с Придурком изо всех сил.

Потом дедушка, как всегда, отвел меня в школу, а мама с папой улеглись поспать после обеда. Везет же некоторым! Приближалась роковая минута, когда дедушка должен был выступить посредником в нашей Великой Войне. У входа в школу стоял Джиад со своим дедушкой. Тут мой дед взял меня за руку, и мы прямой наводкой двинулись к ним. Я уже приготовился схлопотать новый фингал под глазом. По крайней мере, за очки можно было не переживать: попробуй их разбей, когда они лежат себе и чинятся в оптике.

— Дон Фаустино, — сказал мой дедушка дедушке Джиада, — Вы только поглядите, как моего внучка разукрасили. Шутка сказать — кулаком в глаз!

— Вот хулиганье! — сказал дедушка Джиада и покачал головой. Джиад отвернулся, как будто он тут ни при чем. — А что ж ты, Манолито, не увернулся и не врезал как следует этому безобразнику?

— Тот был сильнее, — ответил мой дедушка. — Мало того, он моему внуку еще и очки разбил.

— Вот негодник! Очки-то больших денег стоят… — сказал дон Фаустино. — Окажись там мой Джиад, он бы показал этому хулигану, где раки зимуют, правда, Джиад?

Джиад стоял весь красный и смотрел себе под ноги, но в конце концов все-таки кивнул. Мой дедушка пододвинулся к Джиаду вплотную и сказал напоследок:

— Очень надеюсь, что так оно и будет. И пусть этот хулиган зарубит себе на носу, что если такое еще хоть раз повторится, мы все вместе хорошенько надерем ему уши. Надо проучить этого труса, который только и умеет нападать на тех, кто слабее. А теперь, Манолито, идите с Джиадом в школу. С ним тебе нечего бояться, он тебя от кого хочешь защитит. Пока Джиад с тобой, дедушке волноваться не о чем.

Это было круто! По-моему, дедушке в этом году полагается Нобелевская премия мира.

Мы с Джиадом молча пошли в школу. На уроке он прислал мне записку:

«А твой дедушка не скажет моему дедушке, што это я разбил тебе очки?»

В ответ я тоже написал ему записку:

«Не знаю, может, мой дедушка и расскажет твоему дедушке, Что это ты во всем виноват».

Вряд ли он обратил внимание на мой тонкий намек насчет буквы «Ч». Этот громила вообще в тонкостях не сечет.

Я-то прекрасно знал, что мой дед в жизни не наябедничает, просто мне хотелось, чтобы этот задавала Джиад немножко помучился.

После уроков оба наших дедушки стояли у школы и ждали нас. Я побежал к ним и тут же споткнулся, потому что был без очков. Хотя, конечно, если уж совсем по-честному, я и так все время спотыкаюсь, что в очках, что без очков — это без разницы. И тут случилась совершенно невероятная штука: Джиад нагнулся и подобрал мой свитер и портфель. Надо же, главный задавала всех времен и народов подбирает мои шмотки! Жалко, не было фотоаппарата, такое не каждый день увидишь. Когда я поднялся, Джиад мне шепнул:

— Наверняка он все ему рассказал.

Короче говоря, громила струсил! По-моему, это была одна из самых счастливых минут в моей жизни на планете Земля. Только мой дедушка Николас, конечно, не проболтался. Он не из таких. Джиад это сразу смекнул, потому что его дедушка с ним поздоровался, как ни в чем не бывало. И мы все вчетвером пошли домой: наши дедушки и мы двое. Мы с Джиадом еще в жизни рядом по улице не ходили. Он раньше ко мне всего пару раз подбегал, чтобы лягнуть куда-нибудь между делом. Вот и все наши с ним близкие отношения. Ну, и еще тот раз, когда он мне очки разбил. Джиад первым решил нарушить наше леденящее душу молчание:

— Похоже, придется нам подружиться.

— Ну, да, а то сам знаешь, на что нарвешься.

Тут нарисовался Ушан, увидел нас, и у него прямо-таки челюсть отвисла. Никак не мог поверить, что мы с Джиадом вот так запросто идем рядом по улице, как два нормальных мэна.

— А ты чего уставился, дурак? — до ужаса вежливо спросил Джиад.

Ушан совсем было собрался дать деру, но я его остановил и сказал Джиаду:

— Хочешь дружить со мной — тогда дружи и с ним тоже. Отвечай: согласен или нет?

Напряжение нарастало со страшной силой. Под конец Джиад все-таки сказал «ладно», раз все равно деваться некуда. Но в ответ тоже поставил условие:

— А ты поклянись своим папой, что никогда в жизни больше не будешь обзывать меня Капитаном Килькой.

Я поклялся папой, мамой, Придурком, дедушкой, а главное, собственной шкурой, потому что знал, что если еще раз произнесу это имя, мне точно не жить. И потом, никто же не знает, что там у меня в голове, так что про себя я теперь так и буду звать его Капитаном Килькой: и сейчас, и всегда, и во веки веков!

В ту ночь я опять спал без очков и на дедушкином диване. Я чувствовал себя великим первопроходцем, основателем новой тусовки, не хуже основателя новой страны вроде Соединенных Штатов (это самая большая страна, которая мне сейчас приходит в голову). Мало кто на свете может похвастаться, что за всю свою жизнь основал хоть одну новую тусовку, и я был одним из этих избранных. Может, когда-нибудь мне поставят памятник в парке с Висельным деревом, а на табличке под статуей напишут:

Прославленному Манолито Очкарику, основателю новой тусовки, который играя со своими друзьями на этих просторах, где сейчас ступает твоя нога.

Правда, никто в нашей новой тусовке не был особенно уверен, что так уж хочет в ней тусоваться, но, как говорит мой дедушка, «на всех не угодишь».

Если бы в школе я ходил на религию, а не на этику, то мне пришлось бы исповедоваться священнику в одном вроде как не очень смертном грехе, который я тут совершил на днях. Но я хожу на этику, так что про этот самый грех я расскажу только тебе, потому что ты мне понравился, а заодно еще доброй половине Испании, потому что она тоже мне понравилась. Ну и вообще, не буду же я приставать к людям на улице: «Извините, а вы, случайно, не священник? Вы мне не отпустите один вроде как не очень смертный грех?»

Меня бы за психа приняли, это как пить дать. Одни бы сказали: «Катись-ка ты колбаской», а другие перепугались бы насмерть и сами дали деру. А на этику меня мама записала, чтобы я хоть немножко научился себя вести, а то со мной стыд один. «Может, сынок, хоть чавкать будешь меньше за обедом».

А вот дедушка у меня так чавкает за едой, что только держись! Только его за это никто не ругает, потому что зубы у деда не свои, а из «Ашана». А насчет этики — это все дохлый номер, наша «сита» Асунсьон весь урок только и делает, что по сто тысяч раз повторяет, что если мы и дальше будем всю переменку носиться и орать как оглашенные, то в конце концов обязательно превратимся в самых настоящих уголовников. Только тут никакой новости нет. Это она нам и так все время талдычит, даже на математике. Она даже во сне мне является и опять про свое. Никакой жалости нету в человеке.