Чтение онлайн

Тут Лина говорит, что поможет упаковать вещи. Говорит с вызовом, жестко. Макс пытается разрядить обстановку своей грязной шуточкой. Настя дает ему пощечину. Лина слишком резко встает, и после того напитка ее выворачивает. Лера ведет ее умыться, но она не успокаивается и все-таки собирает вещи девочек.

Как их выставили? Настя гордо забрала свой чемодан и пошла к воротам или после этого они еще сидели с нами и ждали такси? А может быть, Адам знал, чем закончится вечер, и вызвал такси заранее.

Когда они уезжают, Забава поет что-то более энергичное, чем обычно. Мы все танцуем вокруг костра, кто-то смеется, кто-то плачет, кто-то поет. Ребята бегут купаться в море.

А я? Танцевала ли я с кем-то? Почему-то мне вспоминается только яркий месяц и как кто-то рассказывает про «Лунную»… «Ты – такая же, как Лунная, вы все такие же…» Но мне было неловко переводить разговор на себя.

– Все-таки я не понимаю. Мы поступили плохо? – спросила Лера, невинно округлив свои густо подведенные глазки.

– Вы поступили как команда. Как творческая группа с общей идеей, которая не принимает чужаков. Не бывает по-настоящему сплоченных групп без общей темной тайны. Пусть та ночь будет вашей. Напишите к завтрашнему вечеру свой манифест. Сегодня все свободны.

– Просто интересно. А ты вернул им деньги? – спросил Макс.

– Верну, – безразлично бросил Адам, встал и вышел из домика.

С момента отъезда подруг все изменилось. Адам стал строже, Тимур – мрачнее, Миша – наигранно услужливее, Забава – рассеяннее, Венера – назидательнее. А мы чувствовали себя участниками какого-то реалити-шоу, которых могут выгнать за спрятанный телефон или съеденную под одеялом шоколадку. Казалось, что за нами постоянно наблюдают. Общая паранойя висела в воздухе вместе с осязаемой влажностью из-за недельного ливня. Бездельничать было не то что стыдно, а страшно.

Пока сад тонул в бесконечном, как в «100 лет одиночества», дожде, мы прилежно сидели над своими дневниками, холстами, черновиками, ранами и воспоминаниями в бывшем домике подруг. Сейчас мы называли его «нашей творческой мастерской», и именно слово «наша» грело больше всего.

Теперь засиживаться допоздна стало правилом, а голодовка – соревнованием. В первом особенно преуспевала Рита, а во втором – Лина. Так преуспела, что упала в обморок во время вечерней беседы.

Адам решил наказать ее и отправил на ночь в пещеру, чему Поэтесса очень обрадовалась – за ночь она написала целую поэму и несколько несвязанных четверостиший.

– Мне кажется, если бы я не останавливалась на сон, я бы наконец-то создала что-то стоящее, – пожаловалась мне Рита, когда разбудила меня, споткнувшись на пороге.

– Мне кажется, если ты хотя бы один день поспишь больше четырех часов, то твои руки перестанут трястись и ты сможешь сосредоточиться не на ровных линиях, а на сюжете.

– Ты не понимаешь. – Она широко зевнула, даже не стараясь прикрыть рот рукой.

– Твои цели не уникальны. Здесь каждый хочет быть самым лучшим.

– Не лучшей, я просто до сих пор не могу понять, нужна ли мне вся скрытая боль. Я и без этого вдохновлена.

– Наслаждайся этим.

– Но из моего наслаждения рождаются только чертовы Белоснежки. Вам, писателям, легче, вы постоянно копаетесь в себе, в своих мыслях. Я вот никогда не могла на них сосредоточиться. Я никогда не успевала подумать, чего хочу. Всегда все как-то быстро решалось за меня. Я не стала поступать в художественный вуз – зачем? Ведь я умею рисовать, училась этому с семи лет. Вряд ли меня научат чему-то новому. Убедила себя, что мне полезнее будет изучать журналистику. Я почти с детства смирилась с тем, что в моих картинах ничего новаторского нет. И если я и буду дальше рисовать, то только для себя. А для других – статьи об искусстве. Мне казалось, что так я буду полезнее. А потом… Не успела я закончить универ, как меня пригласили, после дипломной практики, в районную газету. Там я писала рекламные статьи под видом репортажей про новые магазины, курсы, студии, открывшиеся в нашем районе. Я говорила себе, что после универа нужно встать на ноги, заработать на аренду квартиры. Тем более что редакция находилась в десяти минутах ходьбы от дома. Через полгода, когда я «окрепла» и решила искать что-нибудь посолиднее, главный редактор ушел работать в интернет-портал, пишущий о городских мероприятиях, и забрал меня с собой. Я опять же подумала, что на первое время – это неплохое место: новые связи, зарплата побольше. Но, в отличие от моей первой работы, на этой постоянно был завал. Мы сидели с восьми утра и до десяти вечера – уходить домой в шесть было неприлично. Тогда я не успевала не то что рисовать, а даже думать о будущем не успевала. Через восемь месяцев, когда я совсем выдохлась, бывшая одногруппница предложила мне заменить ее – она работала в местном музее в отделе по работе с общественностью. Я с восторгом подумала – вот! Вот то, что мне нужно! Но там меня завалили таким количеством бумажной рутины, что я в первую же неделю поняла, почему моя одногруппница услужливо уступила мне это место. Но опять же уговаривала себя, что это же новый опыт, что дальше я привыкну к коллективу и научусь говорить «нет» на чужие поручения. И когда я в очередной раз задумалась об уходе, папа предложил мне писать статьи для сайта его компании: спокойная работа из дома, адекватный шеф, свободный график. Да, это не моя мечта, но так удобно! Спустя несколько дней я увидела объявление о наборе в арт-резиденцию. И тут я поняла, чего я хочу. Я хочу делать только то, что хочу!

Я так удивилась, что даже спать перехотела. Рита почти не говорила о себе. Она из тех редких людей, которые действительно любят слушать других, задают вопросы не из вежливости и никогда не говорят: «Да-да, а вот я…»

– Ты безвольная и не ценишь себя. Ставишь себя ниже других. Бери любую из этих фраз и накручивай, как волосы на кулак до боли. Не благодари – вот это проблемы у человека. Ей все преподносят, все любят, заботятся, а она ковыряет свою безупречную кожу в поисках грязи.

– И я все делаю не так…

Мы все сегодня были раздражены тем, что Поэтесса сейчас с Адамом. Она стала первой, кого он пригласил на личную беседу. Это ядовитое «Почему не меня?» въедалось в каждую мысль, во все сделанное и сказанное. Из всех нас она была самая ненастоящая, каждый день очень жирно и ненатурально рисующая себя через провокационные истории и пошлые стишки. И сегодня она сидела в его домике, наверное, делая что-нибудь из своих стихов, создавая новую басню, которую завтра с самого утра начнет рассказывать в преувеличенной манере.

Я слышала, что Рита тоже не спала.

– Как ты думаешь, чем они сейчас занимаются?

– Ну, разговаривают, наверное…

– Ха, разговаривают. Ты и правда такая наивная?

– А ты и правда такая колючка?

– Говорят, что да…

– Если кто-то один сказал тебе это, не обязательно отыгрывать это как действительный факт.

Утром Лина зашла в творческий домик, старательно имитируя походку хорошо оттраханной. С загадочной улыбкой села на пол и стала что-то быстро писать в блокноте. Мы молча наблюдали за ней, парни насмешливо переглядывались.

Наконец, Лера не выдержала:

– Ну что?

Поэтесса улыбнулась еще хитрее и продолжила писать, даже не подняв на нас глаза.

Так прошло полчаса. Мы стали собираться на завтрак. Тут Поэтесса отложила свой блокнот.

– Это было… Он столько из меня вытянул. Dios mio! Мы всю ночь проговорили…

– Только говорили? – хохотнул Макс.

– Все, что мы делали, было частью практики, nada mas, – ответила она со строгими нотками. – Мне нужна медитация, чтобы немного расслабиться. No puedo оставить то, что выходит из моей головы. Столько образов, сюжетов. Tanto! Tanto! Во мне просто целый космос историй. Carajo! Почему надо есть?

Завтракали мы тихо. Вообще за едой мы мало говорили, так как это было одним из самых желанных занятий дня. Ели мы не часто, поэтому хотелось молча наслаждаться каждым кусочком.

Между собой и мысленно мы благодарили Адама за такой подход к питанию – это учило нас разговаривать с собой, думать о вкусе, спрашивать о своих желаниях и точно знать, чего мы хотим.

Когда утром Миша спрашивал:

– Блинчики или омлет? Если хочешь овсянку, то нужно будет подождать пять минут. Могу заварить на кипятке, на молоке или залить ее йогуртом. Может, банановым? – я точно знала, что сейчас хочу ощутить и каким размером порции я наемся. И если в первые дни мы ели все фрукты без разбора, потому что их так много, так тяжело сделать выбор, то сейчас каждый брал только то, что желал.