Чтение онлайн

Вдруг, во сне, Ивану Петровичу стало лучше жить. Он проснулся посмотреть снаружи, что слу­чилось. Дуся лежала, обнимая его сонным локтем, словно не было между ними обиды. Она обнимала его своим сном, она уронила в сторону ногу и упер­лась коленом в Ивана Петровича.

Ивану Петровичу было необычайно покойно. Все обиды и всё беспокойство за линию жизни в этом общем, едином и взаимном сне с женщиной куда-то ушли.

— Отчего же я в книгах не читал про такое? — подумал Иван Петрович с сожалением. — Я бы, может, тогда по-другому стал жить? Конечно, я что-то встречал в каких-то старых, классических книгах. Только я не поверил тогда ни на грош. Не то чтобы не поверил, почему бы и нет?
– — про­сто я не узнал, что они про меня. Это были всё книги о трудной жизни людей, которым не на­до ходить на работу.

«— Ну да, ну конечно, — понял он вдруг и нахмурился ненадолго.
– — Нельзя написать про такое в искусстве, в нашем искусстве, чтобы наши враги никогда не узнали, как спит с женщиной простой советский человек. Мы уж как-нибудь проживем без таких нужных книг. Ничего.

На часах было около трех часов ночи. Несмо­тря на это, в комнате горел полный свет. Муха летала, ударяясь о стены, облетала вокруг лампы и ударялась опять. Муха тоже мучилась из-за них, не спала, думая, что просто вечер и что так оно и надо.

Иван Петрович выключил свет и собрался за­снуть, но какое-то новое беспокойство развивалось в нем дальше. Он себе не прощал, что не мог до­гадаться о такой взаимной жизни, много раньше.

«Вот как делится жизнь, — проносилось у Ивана Петровича. — Очень долго идет установка понятий о счастье, о правде, а потом в соответст­вии с этим понятием начинаем мы что-то пред­принимать. Но и тогда, когда устанавливаются эти понятия, мы что-то делаем параллельно, еще при­нимая на веру, потому что не может же человек жить без дела, потому что, наконец, обстоятель­ства, да и кажется часто, будто вот она, правда, будто вот оно, счастье; мы какие-то стадии уста­новки, уступы, поскорее кидаемся принимать за вершину; потому, в конце концов, что у многих людей очень затягивается первый период, а то так почти не кончается ввек — что же делать тогда, и вообще не начать?»

«И часто оказывается, что когда мы всё знаем — как поступать, как нам жить по свободе, по правде, со счастьем, мы уже начали жить по-ино­му, начали другое, не свое вроде дело, начали от­ношения не с такими людьми, как хотелось — и вот ничего невозможно поделать, «так же невоз­можно, как отправиться гулять пешком по Фран­цузской Гвиане или переехать в Чикаго и там на­чать новую жизнь под новой фамилией». (Эти сло­ва Иван Петрович прочел в одной книге и с тех пор не может о них позабыть.)

Ах, кабы знал человек, что все его слова и поступки сразу тут же входят в его составную судьбу, кабы можно заставить его это чувствовать и держать при себе и всегда вспоминать при каж­дом слове — он тогда ничего бы не сделал без пользы для своей судьбы и без опасения ей повре­дить, а значит, и всем бы тогда была польза. Не­осмотрительные, нерасчетливые слова и наши дей­ствия резко уменьшились бы, что для жизни, ра­боты и общественного порядка стало иметь заме­чательное значение.

Оттого и многие разные книги озабочены по­казом судьбы, чтобы на примерах показать, дока­зать, дать почувствовать, как наши действия, как разговоры тут же записываются в некую книгу жизни, от которой потом никуда не уйти.

— Но я же, — подумал Иван Петрович, вы­совывая голову из-под одеяла на подушку, — я же ничего еще не начал, пока не установился. Пока я не понял, я и не начал жить по-иному.

Он честно стал убеждать себя, что это только так, вспоминая как главное переход с факультета.

Убедив, он попробовал снова заснуть, но заснуть ему уже не позволило счастье.

«Как получается личное счастье? — проне­слась у Ивана Петровича еще одна мысль. — Це­ной отказа от свободы вольной жизни, которая в итоге ведет к одиночеству (и я отказался). Ценой усиленной заботы о семье, о зарплате, о доме. Це­ной смирения перед своим руководством. (Я и это сумел, я сходил всё же в загс?) Ценой подавления в себе ненужной тяги к неожиданному, ценой вос­питания в себе спокойной, скромной жизни. Вот какие средние цены на личное наше, семейное счастье. Многие этого так и не могут достичь. Или, может быть, они не хотят?»

Иван Петрович приподнялся на локте, разгля­дел в темноте тихо спящую Дусю, вместе с ним согласно спящую в одном общем сне, и повертел сам себе в темноте головой:

— Нет, они просто не могут!

И в сознании того, что он сумел достичь, что сумел отыскать и сумел подавить, Иван Петрович нетрудно заснул.

Глава девятая

ПОТРЕБНОСТЬ БЫВАТЬ

— В забой ли ты спускаешься!
– — пел Иван Петрович по утрам, направляясь на работу, хоть в забой и не спускался.

— В скалу ли ты врубаешься! — пел Иван Петрович, ускоряя шаги, хотя и в скалу не вру­бался он тоже; но неважно.

Ивану Петровичу нравилось идти на работу.

Конечно, и утром вставать неохота. Очень ра­но. Конечно, в автобусе едешь, -— толкают. А ле­том погода, летом хочешь на солнце.

«Но всё же я, честно, работать люблю», — признавался Иван Петрович себе. Он любил рас­считывать общую пользу, потому что он был эко­номист, и это было его делом.

Вот они проходят на заводе у фонтана. Из земли, из люка вырывается пар. В фонтане по­ставлена фигура спортсменки -— хорошая, креп­кая девка, с веслом. Эту фигуру рабочие любят и всегда обсуждают ее, проходя.

— Что-то дева сегодня моросит на дорогу. Ей погода не нравится, ветер, вот она на прохожих и брызжет.

— Она уже тридцать лет назад разделась и с тех пор стоит раздетая.

— И как ей не холодно! А особенно в зиму.

Ее каждый год красят снова серебряной кра­ской. Она с каждым годом от краски все толще. Отбитые пальцы нарастили цементом, и они вра­стают прямо в тело весла.

— А внутри она худая, — говорит Галя Мо­рина из первого цеха. <— Правда, худая, я помню. Такая стройная даже.

Однажды в газете про завод написали: «На территории есть где отдохнуть во время обеда. Везде растут цветы и бьют свежие струи фонта­нов». Ивану Петровичу это было смешно. Газет­чики — народ такой: прошелся по заводу, увидел фонтан, записал и сочинил про свежие струи. Иван Петрович стал газетчиков слегка не уважать.Этот смешной, некрасивый фонтан, торжество дурного вкуса, был рассчитан совсем не для струй на обед. Иван Петрович знал, для чего тут фонтан, он считал, сколько пользы несет он заводу. В фон­тане бьет круговая вода, идущая для охлаждения генераторов в цехи. Эта круговая вода, забираемая однажды, экономила многие мощности водопро­вода.

Иван Петрович любил некрасивый фонтан.

Своя работа, которую любишь и которая тебе по силам и по знаниям, это единственное место на свете (думал Иван Петрович), где тебе никто не страшен, где ты всегда точно знаешь, что и как тебе делать в любую минуту, где ты всегда уверен, что прав и что нужен. А это каждому человеку надо знать.

Конечно, бывает и на работе, что могут оби­деть — не всегда тишь да гладь. Недавно Ивана Петровича обидел его начальник. «Но это ничего, пусть меня обидят иногда, я крепкий, — согла­шался Иван Петрович. — Он же ненарочно, я на него не сержусь. Он меня обидел по работе, а не сам от себя.»